Лев Гроссман 
Волшебники

Волшебники – 1

«Волшебники»: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-092937-5
Аннотация

Квентин Колдуотер — бруклинский старшеклассник, математический гений. Но по какой-то причине он не чувствует себя счастливым, как будто в его жизни вечно чего-то не хватает… Когда Квентин неожиданно попадает в частный колледж магии Брекбиллс, ему кажется, что все мечты разом сбылись. Однако волшебная страна из детских фантазий на поверку оказывается гораздо более опасным местом, чем он когда-либо мог себе представить…

Лев Гроссман
ВОЛШЕБНИКИ

Посвящается Лили

А там — сломаю свой волшебный жезл
И схороню его в земле. А книги
Я утоплю на дне морской пучины,
Куда еще не опускался лот.
В. Шекспир, «Буря».

КНИГА I

БРУКЛИН

Никто не заметил, что Квентин проделал фокус. Они шли по неровному тротуару втроем: Джеймс, Джулия, Квентин. Джеймс и Джулия держались за руки — вот оно как теперь. Все в ряд не умещались, поэтому Квентин плелся сзади, точно непослушный ребенок. Он предпочел бы идти только с Джулией или уж вовсе один, но не все получается как ты хочешь — так, по крайней мере, говорят факты.
— Эй, Кью! — бросил через плечо Джеймс. — Давай-ка обговорим стратегию.
Он, похоже, шестым чувством определял, когда Квентин начинает себя жалеть. У Квентина собеседование через семь минут, у Джеймса — сразу за ним.
— Твердое рукопожатие. Смотреть прямо в глаза. Когда он проникается к нам доверием, ты бьешь его стулом, а я раскалываю пароль и отправляю мейл в Принстон.
— Просто будь собой, — посоветовала Джулия.
Ее темные волосы стянуты сзади в волнистый хвост. Она всегда с ним мила, и от этого ему почему-то еще хуже.
— Да какая разница, что говорить.
Квентин снова проделал фокус. Совсем простой, с пятицентовиком. В кармане пальто, где никто не мог видеть. Туда и обратно.
— Есть одна догадка насчет пароля, — сказал Джеймс. — «Пароль».
Просто невероятно, как долго все это тянется. Им всего по семнадцать, но чувство такое, будто он знает Джеймса и Джулию вечно.
Бруклинская школьная система стремится выделять одаренных детей, а из одаренных вылущивает юных, так сказать, гениев. Вследствие этого они трое без конца сталкивались на риторических состязаниях, региональных экзаменах по латыни и в крошечных, суперпродвинутых математических классах. Из зубрилок зубрилки, чего уж там. К выпускному классу Квентин знал Джеймса и Джулию лучше всех на свете, не исключая родителей, и они тоже знали его как облупленного. Каждый из них предвидел, что скажет другой, не успевал тот еще рта раскрыть, и с сексом тоже определились. Джулия — бледная, веснушчатая, мечтательная, играющая на гобое и разбирающаяся в физике еще лучше Квентина — никогда не будет с ним спать.
Квентин, высокий и тонкий, по привычке сутулился — ведь все направленные с неба удары, по логике, поражают в первую очередь самых длинных. Волосы длиной до плеч так и остались мокрыми после физкультуры и душа. Перед собеседованием их следовало бы высушить, но он почему-то — в приступе автосаботажа, что ли, — не сделал этого. Низкое серое небо грозило снегом, и мир персонально для Квентина показывал невеселые кадры: ворон на проводах, растоптанное собачье дерьмо, гонимый ветром мусор и бесчисленные трупы дубовых листьев, попираемые транспортом и пешеходами.
— Вот пузо набил, — пожаловался Джеймс. — И почему я всегда обжираюсь?
— Потому что ты прожорливый свин? — предположила Джулия. — Потому что на собственные ноги надоело смотреть? Потому что хочешь дорастить пузо до пениса?
Джеймс запустил руки в каштановые кудри на затылке, подставив распахнутую грудь верблюжьего пальто ноябрьскому холоду, и громко рыгнул. На него холод не действовал, а Квентин мерз постоянно, точно застряв в какой-то личной зиме.

— Был один паренек в старину
По имени Дэйв-о,
Он добрый меч носил на боку
И ездил на добром коне-о, —

запел Джеймс на мотив «Короля Венцесласа» или, возможно, «Бинго».
— Ой, нет! — крикнула Джулия.
Джеймс написал эту песенку пять лет назад к школьному смотру талантов, и все они успели выучить ее наизусть. Джулия пихнула певца на мусорный бак, а когда это не помогло, сорвала с него шапку и стала лупить ею по голове.
— Моя прическа! Специально для собеседования!
Король Яков, подумал Квентин. Le roi s’amuse. 
— Не хочу быть занудой, — сказал он, — но у нас в запасе всего две минуты.
— Боже мой! — ужаснулась Джулия. — Герцогиня! Мы опаздываем, опаздываем!
Мне полагается быть счастливым, подумал Квентин. Я молод, здоров. Родители, тьфу-тьфу, тоже ничем особенно не болеют. Папа редактирует медицинские учебники, мама — рекламный художник (просто художник, поправила бы она). У меня хорошие друзья. Я прочно вхожу в середку среднего класса. Средний балл у меня такой, что большинство вообще не поверило бы, что он таким может быть.
И все же Квентин, шагая по Пятой авеню Бруклина в черном пальто и сером парадном костюме, счастливым себя не чувствовал. Почему так? Он собрал все необходимые ингредиенты, тщательно исполнил ритуал, произнес слова, зажег свечи, совершил жертвоприношение — но счастье, словно капризный дух, не пожелало явиться. Непонятно, чем еще можно его приманить.
Они шли мимо винных погребков, прачечных-автоматов, бутиков, сияющих неоном салонов связи; мимо бара, где старики уже выпивали, несмотря на раннее, три сорок пять, время; мимо коричневого Дома Ветеранов зарубежных войн с выставленной на тротуар пластмассовой мебелью. Все лишь укрепляло веру Квентина в то, что реальная жизнь должна быть совсем не такой. Космическая бюрократия поднапутала и подсунула ему эту дерьмовую замену.
Может, в Принстоне что-то исправится. Квентин повторил фокус с никелем.
— Играешься со своей волшебной палочкой? — осведомился Джеймс.
— Ни с чем я не играюсь, — вспыхнув, пробурчал Квентин.
— Стыдиться нечего, — хлопнул его по плечу Джеймс. — Это прочищает мозги.
Сквозь тонкую ткань костюма проникал ветер, но Квентин так и не застегнул пальто. Все равно по-настоящему он был не здесь, а в Филлори.
«Филлори» Кристофера Пловера, серия из пяти романов, издавалась в Англии с 1935 года. Пятеро братьев и сестер по фамилии Четуин попадают в волшебную страну, которую открывают случайно, проводя каникулы в доме своих эксцентричных дяди и тети. Гостят они там не совсем добровольно: отец у них сражается при Пашендейле, по пояс в грязи и крови, а маму уложили в больницу с какой-то загадочной нервной болезнью — вот детей и отослали в деревню.
Впрочем, эти несчастливые обстоятельства остаются где-то на заднем плане. Каждое лето, три года подряд, дети съезжаются из своих школ-интернатов в Корнуолл. Там они возвращаются в тайный мир Филлори, исследуют свою волшебную страну и защищают ее добрых обитателей от всевозможных злых сил. Самый упорный их враг — некая Часовщица, угрожающая заморозить само время и навсегда остановить Филлори на пяти часах особо дождливого сентябрьского дня.
Квентин, как все, прочел «Филлори» в младших классах, но в отличие от всех — например Джеймса и Джулии, — так и не переболел этой сказкой. В ней он спасался от реального мира; в ней находил утешение от безнадежной любви к Джулии — хотя как раз из-за них она, возможно, и не смогла его полюбить. Там, конечно, много детского, малышового. Взять хоть Лошадку: ночью она трусит по Филлори на бархатных копытцах, а спина у нее такая широкая, что на ней можно спать.
Но там есть и другое, взрослое. Можно сказать, что «Филлори» — особенно первая книга, «Мир в футляре часов», написаны о чтении как таковом. Старший Четуин, меланхолический Мартин, проникает в Филлори через футляр больших напольных часов (Квентин живо представлял себе, как он протискивается мимо маятника, похожего на язычок в чьем-то чудовищном горле). Делая это, он открывает книгу, которая, не в пример другим книгам, честно выполняет свое обещание перенести тебя в иной, лучший, мир.
Как раз в таком мире — черно-белом, словно печатная страница, — оказывается Мартин. На полях стерни, на холмах — древние каменные стены. Каждый день там происходит солнечное затмение, а времена года могут длиться лет сто. Деревья стоят голые, бледно-зеленое море набегает на узкие белые пляжи, усыпанные битыми ракушками. В Филлори все значительнее, чем в нашей реальности. Там ты испытываешь подлинные эмоции. Счастье вполне достижимо и приходит по первому зову — или, вернее, просто не покидает тебя.
Тем временем они уже подошли к нужному дому. Тротуары здесь были пошире, вдоль них стояли развесистые деревья, а само кирпичное здание было единственным особняком в ленточной застройке квартала. Победив в кровавой, дорогостоящей Бруклинской битве, оно ненавязчиво напоминало современному окружению о Старой Голландии.
Будь это одна из книг «Филлори», внутри такого дома определенно нашлась бы потайная дверь в другой мир. После загадочных подсказок его хозяина, эксцентричного старичка, Квентин непременно наткнулся бы на старые часы, кухонный лифт или нечто другое, служащее входом в иную реальность… но это не «Филлори».
— Выдайте им по полной, — сказала Джулия, похожая в синем пальто с круглым воротником на французскую школьницу.
— Пока. В библиотеке увидимся.
— Пока.
Она и Квентин стукнулись кулаками. Она знала, что он к ней чувствует, знала, что он знает — чего попусту молоть языком. Пока она целовала Джеймса — упершись ему в грудь ладонью и задрав ножку кверху, как в старом кино, — Квентин старательно разглядывал припаркованную машину.
Оба зашагали по бетонной дорожке к двери.
— Я знаю, о чем ты думаешь. — Крепкий Джеймс слегка заколебал высокого, но хлипкого Квентина, обняв его за плечи. — Думаешь, что никто не понимает тебя — но я понимаю. — Отец родной, да и только. — Один я, а больше никто.
Квентин промолчал. Джеймсу можно завидовать, но ненавидеть его нельзя. Он не только красивый и умный, он и добрый к тому же. Он больше всех знакомых Квентина похож на Мартина Четуина. Но если Джеймс — Мартин, кто тогда Квентин? Вот так-то. Рядом с героем ты либо наперсник, либо злодей.
Квентин позвонил, вызвав дребезжание в недрах темного дома. Допотопный какой-то звонок, подумал он, перебирая в уме свои учебные планы, целевые задачи и прочее. К собеседованию он подготовился прекрасно, разве что волосы плохо высушил — но сейчас у него пропала всякая охота с кем-то беседовать. У него всегда так: лезешь из кожи вон, чтобы чего-то добиться, а потом вдруг — раз, и не хочется ничего. Уж на это он всегда может рассчитывать.
Дверь была самая обыкновенная. По бокам от нее, вопреки всякой садоводческой логике, еще доцветали на клумбах оранжевые и пурпурные циннии. Надо же, в ноябре. За неимением перчаток Квентин увел руки глубоко в рукава и сунул под мышки. Несмотря на зверский холод, пошел почему-то не снег, а дождь.
Пять минут спустя Квентин постучался и легонько нажал на дверь. Она приоткрылась, обдав их теплым воздухом незнакомого дома.
— Приве-ет? — Квентин, переглянувшись с Джеймсом, открыл дверь во всю ширь.
— Дадим ему лучше еще минутку.
— Чем, интересно, он занимается? Педофил небось — спорим, что педофил.
Темный холл был устлан коврами. Джеймс, не входя, позвонил еще раз — никакого ответа.
— По-моему, тут нет никого. — Квентину из-за того, что Джеймс медлил на улице, еще больше захотелось войти. Если где-то тут и правда прячется волшебная страна Филлори, жаль, что он обулся так непрактично.
Слева от лестницы помещалась нежилого вида столовая, справа — уютная комнатка с кожаными креслами и резным шкафом в человеческий рост. Интере-есно. Половину одной стены занимала огромная мореходная карта со стилизованной розой ветров. Квентин пошарил в поисках выключателя.
Все шторы были задернуты, но темнота в доме выглядела куда плотнее, чем просто при задернутых шторах — словно солнце уже село или вовсе затмилось, как только Квентин переступил порог. Я только посмотрю и сразу назад, решил он, двигаясь, как в замедленной съемке. Темнота покалывала его электричеством.
Он вполне мог бы поместиться в этом шкафу. Квентин дрожащими пальцами взялся за медную ручку — не заперто. Le roi s’amuse.  Это было сильнее Квентина — как будто весь мир вращался вокруг него одного, как будто он всю жизнь шел к этой минуте.
Шкаф служил баром. Квентин, просунув руку за слегка позвякивающие бутылки, ощупал заднюю стенку. Шершавая фанера и никакой магии. Тяжело дыша, с пылающим в темноте лицом, он закрыл дверцу. Оглянулся, чтобы убедиться в отсутствии посторонних глаз, и увидел на полу труп.
Через пятнадцать минут в холле закипела бурная деятельность. Квентин сидел в углу на плетеном стуле, как служащий похоронного бюро на погребении очередного клиента. Затылком он прижимался к твердой холодной стене — только она и связывала его с этой реальностью. Джеймс стоял рядом, не зная, куда девать руки. Друг на друга они не смотрели.
Старик с внушительным животом и буйной, как у Эйнштейна, гривой лежал на полу. Вокруг него суетилась бригада «Скорой помощи», двое мужчин и женщина — слишком красивая и потому казавшаяся здесь неуместной. Видно было, что они не спасают жизнь, а выполняют необходимую процедуру. Вскоре они закончили, отлепили наклейки, сложили использованные шприцы в специальный контейнер.
Один парамедик привычно выдернул интубационную трубку. В открытом рту старика виднелся мертвый серый язык; от покойника слабо, но явственно пахло дерьмом.
— Плохо дело, — не в первый раз вымолвил Джеймс.
— Куда уж хуже. — У Квентина онемели губы и зубы. Главное, не шевелиться — тогда его не втянут во все это еще глубже. Дышать медленно, сидеть смирно. Не смотреть, что там у них происходит. При взгляде на Джеймса он попросту увидит свое отражение в бесконечном коридоре паники, который никуда не ведет. Интересно, когда они смогут уйти? Стыд из-за того, что он вошел в дом без приглашения, не отпускал его до сих пор — как будто именно это и привело к смерти хозяина.
— Зря я обозвал его педофилом, — посетовал Квентин.
— Конечно, зря. — Оба они говорили медленно, точно на разговорной практике по иностранному языку.
Парамедичка встала, подержалась за поясницу, покрутила головой и объявила весело, стягивая резиновые перчатки:
— Умер! — Судя по акценту, она была англичанкой.
Квентин прочистил горло. Женщина точным броском отправила перчатки в мусорную корзину.
— Отчего умер? Что с ним случилось?
— Кровоизлияние в мозг. Хорошая смерть, быстрая. Похоже, он сильно пил. — Свое предположение она сопроводила щелчком по горлу.
От долгого сидения на корточках она раскраснелась. Ей было от силы двадцать пять, одна пуговица на ее темно-синей глаженой рубашке не подходила к другим. Стюардесса рейса, следующего в ад. С некрасивыми проще: не приходится думать, что они для тебя недоступны, но эта просто бессовестно хороша. Бледная, тонкая, с большим, до нелепости сексуальным ртом.
— Мне очень жаль. — Квентин не знал, что говорить в таких случаях.
— Почему? Ведь не ты как будто его прикончил?
— Мы даже знакомы не были. Я пришел на собеседование — он брал интервью у кандидатов на обучение в Принстоне.
— О чем же тут сожалеть?
Вероятно, он взял неправильный тон. Квентин встал, что следовало бы сделать сразу, как только она подошла. Он был намного выше ее. Слишком много она берет на себя — парамедики ведь не настоящие доктора. Прочитать бы ее именную табличку, но она, чего доброго, сочтет, что он смотрит на ее грудь.
— Я сожалею не о нем конкретно, а о человеческой жизни. Я не знал его, однако его смерть вызывает у меня сожаление.
— А что, если он в самом деле был педофилом?
Значит, она слышала, что он сказал.
— Может быть. Возможно также, что он был хороший человек. Просто святой.
— Все может быть.
— Вы, наверно, часто имеете дело с мертвыми. — Краем глаза Квентин видел обалдевшего от их диалога Джеймса.
— Вообще-то желательно, чтобы пациенты не умирали — так нам, во всяком случае, говорят.
— Трудно это, должно быть.
— С мертвыми хлопот куда меньше.
— Ну да… спокойнее.
— Точно.
Выражение ее глаз не совпадало с тем, что она говорила. Женщина изучала его.
— Мы пойдем, пожалуй, — вмешался Джеймс.
— Куда так спешить? — Она упорно смотрела на Квентина — ее, в отличие от подавляющего большинства населения, он интересовал больше, чем Джеймс. — По-моему, он что-то для вас оставил. — Она взяла с мраморного столика два больших плотных конверта.
— Вряд ли, — нахмурился Квентин.
— Мы пойдем, — повторил Джеймс.
— Ты уже предлагал это.
Джеймс открыл дверь на улицу. Холодный воздух приятно напоминал о реальности — именно то, что Квентину было нужно.
— Нет, серьезно, возьмите. Вдруг там что-нибудь важное.
Она просто глаз с него не сводила. Вокруг становилось сыро, в десяти ярдах от него лежал труп.
— Послушайте, нам правда надо идти, — сказал Джеймс. — Спасибо вам. Уверен, вы сделали все возможное.
Темные волосы парамедички были заплетены в две косы. На руке она носила желтое эмалевое кольцо и серебряные часы старинного вида. Нос и подбородок у нее были маленькие и острые. На конвертах, которые этот бледный ангел смерти держал в руках, были надписаны черным фломастером их фамилии. Там могли быть досье, конфиденциальные рекомендации. Квентин взял свой конверт — потому, возможно, что Джеймс не хотел брать свой.
— Ну все, до свидания. — Медичка закрыла дверь, оставив их на крыльце.
— Так-с. — Джеймс шумно вдохнул и выдохнул. Квентин кивнул, заранее соглашаясь. Он еще не пришел в себя, и говорить ему не хотелось. — Зря ты это, я думаю.
— Знаю, что зря.
— Можешь еще вернуть. Вдруг они узнают?
— Откуда?
— Мало ли.
— Никто не знает, что там внутри — может, что-то полезное.
— Удачно, выходит, получилось, что чувак помер, — огрызнулся Джеймс. Они молча дошли до угла — ни один не желал признаться, что другой его раздражает. Дождь все так же лил с белесого неба. Квентин, понимая, что конверт действительно не стоило брать, злился на себя за то, что взял его, а на Джеймса — за то, что тот проявил благоразумие и не взял.
— Ну пока, — сказал Джеймс. — Меня Джулс ждет в библиотеке.
— Ага.
Они обменялись чинным рукопожатием, словно поставили точку в конце чего-то. Квентин шел по Первой улице как во сне. Он еще не осознал толком, что в доме, где он только что был, кто-то умер, и чувствовал постыдное облегчение из-за того, что принстонское интервью пришлось все-таки отложить.
Солнце окончательно скрылось в серых тучах над Бруклином. Квентин впервые за истекший час вспомнил о делах на сегодня: задачи по физике, работа по истории, почта, посуда, стирка. Все это затягивало его обратно в гравитационный колодец повседневного мира. Придется обо всем рассказать родителям, и они (он так и не понял, как это у них получается, потому и сопротивляться не научился) дадут ему почувствовать, что это его вина. Потом все понемногу войдет в нормальное русло. Джулия в библиотеке пишет о восточной цивилизации — мистер Каррас ей дал шесть недель, а она накатает за двое суток, не ложась, естественно, спать. Квентин даже в мечтах не представлял, как она могла бы стать его, а не Джеймса, девушкой. Ну, разве что Джеймс скоропостижно скончается и она будет плакать в его объятиях.
Открыв на ходу красную заклейку конверта, Квентин сразу понял, что это не его досье и вообще не документ. В конверте лежала старая тетрадь, вся в пятнах, со стертыми уголками.
На первой странице было написано от руки:

Филлори
Книга шестая
Волшебники

Чернила побурели от старости. Такой книги Пловера Квентин не знал — всякому зубриле известно, что в серии «Филлори» книг всего пять.
Когда он перевернул страницу, из тетради выпал сложенный вдвое листок. Ветер подхватил его, прижал на миг к чугунной ограде и снова унес.
За оградой находился треугольный, совсем узенький скверик — даже застройщики на него не позарились. Никто не знал, кто его законный владелец; в свое время жильцы коллективно вывезли оттуда бруклинский кислотный песок и насыпали нормальной загородной земли. Сначала там выращивали тыквы, помидоры и лук, даже расчищали миниатюрные японские садики. Потом сквер пришел в запустение, и в нем разрослись сорняки. В них, в самую гущу, и улетел листок.
Травы при всем своем буйстве уже подсыхали сообразно времени года. Квентин залез в них по пояс, хрустя битым стеклом. Может, на этой бумажке записан всего-навсего горячий телефон «Скорой помощи»? Сквер, хоть и узкий, оказался на удивление длинным. В нем росли три-четыре солидных дерева, и сорняки по мере продвижения становились все гуще.
Листок прилип к дальней деревянной решетке, увитой сухими лозами. Зазвонил мобильник: это был отец, но Квентин не стал отвечать. На периферии его зрения мелькнуло что-то большое и светлое — мелькнуло и тут же пропало. Мертвые петунии, гладиолусы, высокие подсолнухи и розовые кусты стыли, как узоры на ткани.
Добравшись уже, пожалуй, до Седьмой авеню, Квентин упорно продирался сквозь эти заросли — для полного счастья ему только ядовитого плюща не хватало. Кое-где, как ни странно, еще торчали зеленые стебли. В воздухе повеяло чем-то сладким.
Квентин осознал вдруг, что не слышит ни автомобильных гудков, ни магнитол, ни сирен. Мобильник тоже молчал. Пальцы закоченели от холода. Вернуться или дальше идти? Зажмурившись, он пролез сквозь живую изгородь, споткнулся о камень. Он весь вспотел, и его подташнивало.
Открыв глаза, он увидел себя на краю огромного, совершенно ровного, окруженного деревьями луга. Пахло зеленой травой, солнце припекало совсем не с того места, где ему следовало сейчас находиться. И куда делись тучи? Небо сияло ослепительной синевой. Внутреннее ухо Квентина отозвалось на это болезненным спазмом. Задержав дыхание, он выпустил прочь зимний воздух, дохнул летним и чихнул от пыльцы.
На том краю луга стоял большой дом медового цвета, изобилующий башенками, коньками и дымовыми трубами. Посредине высилась башня с часами — даже Квентин понимал, что для жилого дома такая деталь странновата. Единственная стрелка часов двигалась по венецианскому циферблату с двадцатью четырьмя римскими цифрами. В боковом крыле под зеленым куполом помещалась, вероятно, обсерватория. Между домом и лугом простирались террасы, рощицы, фонтаны и зеленые изгороди.
Квентин был почти уверен, что все станет как раньше, если постоять смирно пару секунд. Видимо, его психика дала нешуточный сбой. Он осторожно глянул через плечо. Вместо сквера позади росли большие дубы, авангард какого-то обширного леса. Из левой подмышки стекла струйка пота: день стоял жаркий.
Квентин скинул рюкзак, снял пальто. В тишине щебетала птичка. Неподалеку, прислонившись к дереву, курил щуплый подросток, по виду его ровесник. Рубашка на нем была в узкую бледно-розовую полоску. Не глядя на Квентина, он затянулся и выпустил дым — жара его, похоже, не донимала.
— Эй, — позвал Квентин.
Парень в ответ мотнул подбородком, и только. Квентин, не желая признаваться, что понятия не имеет, куда попал, напустил на себя беззаботный вид. Даже без пальто он весь обливался потом. Типа английский путешественник в тропиках — пытаемся наладить контакт со скептически настроенным аборигеном.
— Это, — откашлялся он, — это Филлори, да? Парень с великой серьезностью опять затянулся и потряс головой.
— Не-а. Север штата Нью-Йорк.

БРЕКБИЛЛС

Он и не думал смеяться — Квентин оценил это позже.
— Север? Это где Вассар, что ли?
— Я видел, как ты перешел, — сказал парень. — Пошли в Дом.
Он бросил сигарету и зашагал через луг, не оглядываясь. Квентин помедлил и стал догонять, испугавшись, что останется здесь один.
На лугу свободно уместилось бы полдюжины футбольных полей. Они тащились через него целую вечность, солнце припекало затылок.
— Как тебя звать? — с полнейшим безразличием спросил парень.
— Квентин.
— Прелесть какая. Откуда?
— Бруклин.
— Лет сколько?
— Семнадцать.
— Я Элиот. Больше ничего мне не говори. Близких отношений я избегаю.
Квентину пришлось сделать несколько очень широких шагов, чтобы с ним поравняться. У Элиота было что-то не то с лицом: рот перекошен, одни зубы растут внутрь, другие наружу. Это походило на родовую травму — может, при рождении на него неудачно наложили щипцы.
Несмотря на это, держался он так, что Квентину сразу захотелось с ним подружиться — нет, просто стать им. Такие, как Элиот, обладают естественной плавучестью в среде, вынуждающей Квентина постоянно выгребать по-собачьи.
— Так что же это за место? Ты здесь живешь?
— В Брекбиллсе? В общем, да… если можно так выразиться.
Через проем в живой изгороди они вошли в тенистый лабиринт из подстриженного кустарника. Зеленые коридоры ветвились, перемежаясь нишами и площадками. Сквозь плотные стенки не проникал свет, но сверху на дорожку ложились желтые полосы. Плещущий фонтан украшала пострадавшая от непогоды белая статуя.
Путь через лабиринт занял у них добрых пять минут. Выход с выстриженными по бокам медведями вел на террасу у самого дома. Легкий бриз создал у Квентина впечатление, что один медведь повернул к нему голову.
— Декан, думаю, скоро выйдет. Сиди тут, — Элиот командным жестом, как сверхвозбудимой собаке, показал Квентину каменную скамейку, — и делай вид, что все так и надо. А если скажешь, что я курил, запихну тебя в самый нижний круг ада. Я там не был, но молва гласит, что в нем почти так же хреново, как в Бруклине.
Элиот ушел назад в лабиринт, а Квентин послушно сел на скамейку. Держа рюкзак и пальто на коленях, он смотрел на серые плиты между начищенными парадными ботинками. Быть не может, сказал он себе, но эти слова шли вразрез с окружающим его миром. Как будто он принял наркотик с весьма приятными для себя последствиями. На плитах виднелся какой-то узор — не то переплетенные лозы, не то стершиеся от времени буквы. В солнечном луче плясали пылинки. Если это галлюцинация, то у нее чертовски высокое разрешение.
Самым странным здесь была тишина. Ни единой машины, точно он попал в фильм с выключенным звуком.
Французские двери с грохотом распахнулись, и на террасу вышел высокий грузный мужчина в полосатом костюме из индийского льна.
— Добрый день. Квентин Колдуотер, я полагаю?
Говорил он, немного не дотягивая до британского акцента — считал его претенциозным, как видно. Открытое, добродушное лицо, редкие светлые волосы.
— Да, сэр. — Квентин, не величавший до сих пор сэром ни одного взрослого, вдруг почувствовал, что здесь это будет уместно.
— Добро пожаловать в Брекбиллсский колледж. Надеюсь, вы о нас слышали?
— Вообще-то нет…
— Вам предлагается сдать вступительный экзамен. Согласны?
Этот вопрос не входил в число тех, к которым Квентин готовился этим утром.
— Я… не совсем уверен.
— Вполне понятно, но боюсь, неприемлемо. Я должен услышать «да» или «нет». Это относится только к сдаче экзамена, — приободрил толстяк.
Интуиция подсказывала: стоит вымолвить «нет», и он снова окажется на усеянной собачьим дерьмом Первой улице. Будет стоять под дождем и недоумевать, с какой стати он так вспотел.
— В таком случае, — Квентин постарался не проявить особого пыла, — я скажу «да».
— Превосходно. — Толстяк принадлежал к тем наружно веселым людям, у которых веселье никогда не проникает в глаза. — Приступим к экзамену. Меня зовут Генри Фогг — все шутки по этому поводу я уже слышал, — а именовать меня можно деканом. Следуйте за мной. Вы, кажется, последний из тех, кого ожидали.
Никаких шуток по поводу его имени Квентину в голову не пришло. В доме, прохладном и тихом, пахло книгами, восточными коврами, старой шерстью и табаком. Глаза Квентина не сразу привыкли к сумраку, а декан шагал быстро. Миновав увешанную картинами гостиную и обшитый деревом коридор, они поднялись по ступенькам к тяжелой двери.
Она открылась, и Квентин оказался под прицелом множества глаз. В большой комнате стояли рядами одиночные парты, и за каждой сидел серьезный подросток. Классы, к которым привык Квентин, были совсем другими: кирпичные стены, доска объявлений, плакат с цепляющимися за ветки котятами и надписью «Не сдавайся, дружок». Тут стены были из дикого камня, а сама комната уходила куда-то вдаль, как в фокусе с зеркалами.
Ребята, в большинстве ровесники Квентина, демонстрировали тот же диапазон крутизны или отсутствия таковой — но не все. Здесь присутствовали панки с ирокезами и бритыми головами, имелся контингент готов и один ортодоксальный еврей. Долговязая девочка в большущих, с красной оправой очках улыбалась всем, как дебилка. У других девочек, помладше, были заплаканные глаза. Один парень сидел голый до пояса, с красно-зеленой татуировкой во всю спину. И куда только их родители смотрят, подумал Квентин. Другой был в инвалидной коляске, у третьего недоставало левой руки — пустой рукав его темной рубашки зашпиливала серебряная булавка.
На каждой парте лежал голубой экзаменационный вопросник, а рядом — остро заточенный карандаш № 3. Только эти вещи и были знакомы Квентину. Одна из задних парт пустовала; он с оглушительным скрежетом подвинул стул и сел за нее. На миг ему померещилось, что он видит впереди Джулию, но девочка тут же отвернулась, а разглядывать ее не было времени: декан Фогг откашлялся, собираясь что-то сказать.
— Итак, небольшое вступление. Во время экзамена соблюдается полная тишина. Заглядывать в чужие работы не возбраняется — вы все равно не увидите там ничего, кроме чистых листов. Карандаши подтачивать не потребуется. Если захочется пить, просто поднимите три пальца над головой, вот так, — показал он. — Если вам кажется, что вы плохо подготовлены, не волнуйтесь. К этому экзамену подготовиться невозможно — или, лучше сказать, вы готовились к нему всю свою жизнь. Баллов у нас всего два: проходной и непроходной. Сдавшие успешно переходят к экзамену второй ступени, не сдавшие — то есть большинство — возвращаются домой с правдоподобным алиби, почти ничего не помня о происшедшем. Продолжительность экзамена — два с половиной часа. Начинайте.
Декан нарисовал на доске циферблат часов. Чистая доселе экзаменационная тетрадь заполнялась вопросами — буквы проступали прямо у Квентина на глазах.
Класс зашуршал, как птичья стая на взлете. Головы склонились над партами, и по этому движению Квентин понял, что здесь собрались сплошные отличники.
Порядок. Он сам такой.
Квентин не планировал провести остаток этого дня — или утро, или что у них тут такое, — сдавая письменный экзамен по неизвестному предмету в неизвестном учебном заведении неизвестной климатической зоны, где до сих пор длилось лето. Ему сейчас полагалось морозить задницу в Бруклине и проходить собеседование с неким пожилым, недавно скончавшимся господином. Но логика обстоятельств пересиливала все прочие, самые весомые соображения — а с логикой Квентин не привык спорить.
В математике он неизвестно почему рубил так, что школе пришлось направить его для дальнейшего образования в Бруклинский колледж. Ничего страшного, решил он, ознакомившись с математическим разделом теста — разная там дифференциальная геометрия и линейная алгебра. Некоторые вопросы, однако, были совершенно бессмысленны. Так, например, тебе показывалась рубашка игральной карты — ангелочки на велосипедах, как водится, — и предлагалось угадать эту карту.
Задание перевести отрывок из шекспировской «Бури» на язык собственного изобретения сопровождалось вопросами по грамматике и орфографии этого языка, а дальше — подумать только! — шли вопросы по географии, культуре и общественному устройству выдуманной страны, где на этом языке говорили. Далее требовалось сделать обратный перевод с тарабарского на английский, обращая особое внимание на грамматические, стилистические и смысловые расхождения, получившиеся в итоге. Квентин, показывавший на экзаменах все, на что был способен, здесь не совсем понимал, что ему, собственно, следует показать.
Вопросы, помимо всего этого, еще и менялись. Из раздела «понимание прочитанного» исчез в процессе чтения требующий пересказа абзац. Какая-то новая цифровая технология — он, кажется, слышал об этом проекте. Кролик, которого Квентина попросили нарисовать, тоже не сидел смирно: как только у него появились лапки, он с наслаждением почесался, а после начал скакать по странице и грызть другие вопросы. Пришлось гоняться за ним с карандашом, чтобы как следует заштриховать шкурку. Художник утихомирил его наскоро изображенной морковкой и нарисовал вокруг него загородку.
Квентин строчил как одержимый, выполняя одно безумное задание за другим. Прошел час, прежде чем он поднял глаза и переменил положение отсиженной пятой точки. Солнечные квадраты под окнами сдвинулись, но его поразило другое — множество пустых парт. Разве отсюда выходил кто-нибудь? В животе у него сформировался холодный кристаллик: Квентин не привык, чтобы его опережали во время контрольных. Посмотреть бы на этих прытких, подумал он, вытерев потные ладони о брюки.
Еще через час Квентин, перевернув следующую страницу, увидел посередине единственное, выписанное курсивом слово КОНЕЦ. 
Он прижал усталые пальцы к усталым глазам. Такого в его жизни больше не будет. Он так и не видел, чтобы кто-нибудь уходил, но из класса исчезли человек пятьдесят, и свободных парт стало больше, чем занятых. Как будто народ убирали втихую, пока он отвечал на вопросы. Голый до пояса татуированный панк оставался на месте. Он тоже, как видно, закончил и теперь развлекался, заказывая себе воду — всю парту уставил стаканами. Последние двадцать минут Квентин провел, глядя в окно и отрабатывая фокус с карандашом.
Декан, войдя в класс, сказал:
— Рад сообщить, что вы все переходите на следующую ступень. Второй экзамен сдается индивидуально преподавателям Брекбиллса, а в промежутке можно перекусить и пообщаться между собой.
Квентин насчитал за партами двадцать два человека — десятую где-то часть прежней группы. По классу уже циркулировал дворецкий в белых перчатках, раздавая подносики. Сэндвич с моцареллой и сладким перцем, большая груша, долька горького шоколада. Каждому студенту, кроме того, наливалось из отдельной бутылочки без этикетки что-то шипучее — грейпфрут-сода, как выяснилось.
Квентин прошел с ланчем в первый ряд, где собрались почти все остальные. Он, как дурак, радовался своему проходному баллу, не имея при этом понятия, почему он сдал, а другие нет. Дворецкий терпеливо собирал на поднос панковские стаканы. Квентин искал Джулию, но она то ли не прошла, то ли ее вообще здесь не было.
— Надо было сразу оговорить, сколько можно заказывать, — говорил панк, назвавшийся Пенни. Лицо у него, вопреки жуткому торсу, было мягкое и круглое, как луна. — Ну, скажем, максимум пять стаканов. Люблю такие примочки, когда система лажается на собственных правилах. А вообще скука. Двадцать минут на всю эту фигню.
— Двадцать минут? — восхитился мучимый завистью Квентин. — Господи, а я битых два часа впахивал.
Панк скорчил гримасу — мне-то, мол, что.
Общение лавировало между недоверием и чувством товарищества. Некоторые ребята сразу называли свои имена, города и обсуждали полученные задания, лишний раз убеждаясь, что варианты у всех были разные. Сюда они попали со всей страны, а двое и вовсе из саскачеванской резервации инуитов. Попали опять же по-разному, но некоторое сходство просматривалось: у кого-то мяч закатился в кусты, кто-то вытаскивал пропавшую козу из дренажной канавы, кого-то лишний провод в школьном компьютере привел в незнакомый доселе чулан. Потом зеленая трава, жаркое лето, гид, декан и этот вот класс.
Сразу после ланча преподаватели начали заглядывать в дверь и вызывать кандидатов. Происходило это в алфавитном порядке, и Квентину через пару минут досталась суровая женщина лет сорока с чем-то. Он прошел вслед за ней в узкую комнату с деревянными панелями, чьи окна смотрели на знакомый ему луг с неожиданно большой высоты. Закрытая дверь тут же заглушила разговор, слышный из смежной комнаты. По обе стороны обшарпанного стола стояли два стула.
Квентину казалось, что он все это смотрит по телевизору. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться: ему предстояло выиграть очередное состязание с более высокими, против прежнего, ставками. На столе не было ничего, кроме колоды карт и уложенных в столбик монет.
— Я слышала, ты любишь фокусы, Квентин, — сказала женщина с легким трудноопределимым акцентом — исландским, что ли? — Не покажешь мне что-нибудь?
Квентин действительно любил фокусы. Это началось три года назад — отчасти из-за вычитанного в книгах, но главным образом потому, что это хобби, будучи достаточно интеллектуальным, не требовало общения с другими людьми. Он ухлопал сотни свободных часов, пряча в ладони монеты, тасуя карты, украшая пластмассовые стержни искусственными цветами. Без конца пересматривал затертые, не хуже порно, кассеты, где пожилые иллюзионисты демонстрировали на фоне простыни свои пассы. Никакой романтики, как обнаружил он, в этом не было — только бесконечные репетиции и обман.
Рядом с его домом был магазин, где продавалась нужная бутафория — а также уцененная электроника, запыленные настольные игры, декоративные камешки и искусственная блевотина. Тамошний продавец Рики, с бородой и бакенбардами, но без усов, как фермер из секты эмишей, иногда давал Квентину кое-какие наводки. Ученик скоро превзошел своего учителя: в семнадцать лет Квентин освоил «виски-соду» и сложный, исполняемый одной рукой съем Шарлье. Умел жонглировать тремя шариками, а в порыве вдохновения и четырьмя. Метал игральную карту с точностью робота, что принесло ему некоторую популярность в школьной среде: с десяти футов она у него втыкалась ребром в безвкусное буфетное яблоко.
Сейчас Квентин тоже первым делом взялся за карты. Для начала он стасовал их — не обычным, а фараоновским способом: вдруг эта женщина знает разницу и понимает, как трудна правильная фараоновская тасовка?
Вслед за этим он продемонстрировал свой обычный набор — обманную тасовку, обманный съем, подмену и прочее. Карты между фокусами струились из одной руки в другую, как водопад. Характерный треск звучал как-то глупо в этой просторной, полной воздуха комнате, в присутствии красивой дамы-профессора.
Она внимательно смотрела на Квентина, выбирала карты по его просьбе и нисколько не удивлялась, когда он извлекал их из раскинутой на столе колоды, или из кармана рубашки, или вообще из воздуха.
После карт он перешел к монетам, новеньким никелям. Чашек и носовых платков не было — пришлось обходиться без них. Преподавательница, молча понаблюдав с минуту за его пассами, тронула его за руку и попросила:
— Еще раз.
Он послушно повторил старый фокус «блуждающая монета», когда никель (вернее, три никеля) загадочным образом переходит из руки в руку. Он предъявлял монету публике, заставлял исчезнуть, терял ее и триумфально предъявлял снова, после чего она исчезала прямо с его открытой ладони. Эта серия движений, давно описанная в специальной литературе, включала в себя один особенно хитрый отвлекающий прием.
— Еще, — потребовала женщина и прервала возобновленный фокус на середине. — Вот здесь ты ошибся.
— Почему? Именно так это и делается.
Она, покачав головой, взяла из столбика три монеты и без предисловия начала показывать тот же фокус. Ловкости, с которой работали ее маленькие загорелые руки, Квентин даже у профессионалов не видел.
— Когда вторая монета переходит из руки в руку, — сказала она, прервав свои действия, — держать ее нужно вот так. Подойди сюда, посмотри.
Он стал у нее за спиной, стараясь смотреть на пальцы, а не на блузку. Монета исчезала между этими тонкими пальчиками, как птичка в ветвях. Она повторила еще раз, медленно.
— Но я делаю то же самое, — сказал Квентин.
— Хорошо, показывай. — Он начал, и она снова, уже с улыбкой, остановила его.
— А где же вторая монета?
Он повернул руки ладонями вверх. Монета… исчезла. Он пошевелил пальцами, посмотрел на столе, на коленях, на полу. Профессорша, что ли, стибрила, когда он отвлекся? Женщина с такими шустрыми пальцами и улыбкой Моны Лизы способна, пожалуй, на все.
— Так я и думала, — сказала она и встала. — Спасибо, Квентин. Передаю тебя следующему экзаменатору.
Квентин продолжал хлопать себя по карманам в поисках пропавшей монеты, впервые в жизни не зная, сдал он экзамен или, наоборот, завалил.

Профессора входили в одну дверь и выходили в другую. Это походило на длинный, бессвязный сон. Старик с трясущейся головой выкинул на стол кучу потрепанных веревок с узлами и стоял с секундомером в руках, пока Квентин эти узлы развязывал. Застенчивая красивая девушка, с виду сама студентка, попросила нарисовать план Дома и прилегающих к нему территорий. Большеголовый, без конца что-то бормочущий тип провел с Квентином очень странный шахматный блиц — может, это был тест на доверчивость? Важный рыжеволосый толстяк выпустил в воздух крохотную глазастую ящерку с радужными, как у колибри, крыльями и уселся на край стола, застонавшего под его тяжестью.
Квентин за неимением лучших идей стал приманивать ее на свой палец. Она спорхнула, тяпнула его за руку и стала биться о стекло, точно шмель. Толстяк молча протянул Квентину пластырь, забрал ящерицу и вышел.
Ближе к вечеру поток экзаменаторов остановился. Квентин, полагая, что это все, перевел дух и расправил плечи. Солнце садилось — отсюда этого не было видно, но чаша фонтана приобрела оттенок жженого сахара. Между деревьями безлюдного парка поднимался туман.
Квентин потер лицо руками. Интересно, что сейчас происходит с родителями, запоздало подумал он. Обычно их не слишком волнует, дома он или нет, но и у них есть свои границы. Уроки в школе давным-давно кончились. Может, они решили, что он задержался на собеседовании, хотя вряд ли помнят, что у Квентина на сегодня было намечено. А может, у них тоже лето, как и здесь — то есть, значит, каникулы. Он впервые трезво прикинул, что же с ним будет дальше: если это сон, то пора уже и проснуться.
За дверью рыдал какой-то парень — и как ему только не стыдно? Учитель что-то ему втолковывал, но парень то ли не мог, то ли не желал перестать. Этот звук угрожал прогрызть напускное спокойствие Квентина и добуриться до затаившегося в глубине страха. Потом плаксу увели, и декан холодно, сдерживая гнев, произнес:
— Знаете — мне, кажется, уже все равно. — Ему что-то ответили, но Квентин не расслышал, что именно. — Если не будет кворума, просто отправим всех по домам и переждем один год. Я лично буду счастлив. Сможем перестроить обсерваторию и превратить школу в санаторий для впавших в детство профессоров. Хватит уже, ей-богу. — Снова неразборчивый ответ. — Двадцатый должен где-то быть, Мелани. Мы будем шерстить школы и колонии для несовершеннолетних, пока не найдем его — если же этого не случится, я охотно уйду в отставку, и все это останется на ваших плечах. Уйду с радостью, честное слово.
В дверь на мгновение заглянула дама, экзаменовавшая Квентина по фокусам. Он хотел спросить ее насчет телефона — его сотовый превратился в бесполезную светящуюся коробочку, — но дверь снова закрылась. Ну и что теперь? Можно ему идти или нет? Приключения — дело хорошее, но как-то поднадоело уже.
В комнате становилось темно. Квентин поискал выключатель, но его не было. За все это время он не видел здесь ни одного электрического прибора — ни телефона, ни выключателя, ни электронных часов. После давнишнего ланча снова хотелось есть. Он подошел к окну. Стекло в рамах дребезжало от старости.
Чего они так долго? Может, он последний остался? На темно-синем небе клубились вангоговские завихрения звезд — в Бруклине их из-за светового загрязнения не увидишь. Что это все-таки за место и куда делся листок, который он так и не успел поймать? Тетрадь лежит в рюкзаке — зря он оставил его в классе, лучше бы взял с собой. Родители, наверно, ужинают сейчас; на плите что-то жарится, отец подпевает чему-то до ужаса устаревшему, на стойке два бокала с красным вином. Он по ним почти что соскучился.
Тут дверь распахнулась, и в комнату, разговаривая с кем-то через плечо, ворвался декан.
— Кандидат? Чудесно, — саркастически бросил он. — Давайте посмотрим на кандидата. И принесите свечи, черт побери! — Он сел к столу. Рубашка на нем вся пропотела — может, клюкнуть успел за то время, когда Квентин его не видел. — Привет, Квентин. Садись.
Квентин занял свободный стул. Фогг расстегнул верхнюю пуговицу и раздраженно вытащил из кармана галстук.
Вслед за ним в комнату вошли все другие преподы, которых Квентин повидал за день: фокусница, старик с узлами, толстяк с ящерицей — всего около дюжины. Выстроившись вдоль стен, они смотрели на Квентина и перешептывались. Последним, никем не замеченный, проскочил татуированный панк.
— Прошу, прошу, — с широким жестом сказал декан. — В будущем году надо будет приспособить оранжерею. Проходите, Перл, проходите. — Это относилось к блондиночке, заставившей Квентина нарисовать карту. — Квентин… присаживайся.
Квентин, уже сделавший это, сел чуть поглубже.
Фогг извлек из одного кармана нераспакованную карточную колоду, из другого примерно на доллар никелей. Столбик монет чуть не развалился, когда декан шмякнул его на стол, и оба визави одновременно его поправили.
— Ну-с, а теперь немного магии! — Декан потер руки, скрестил их и развалился на стуле.
Опять? Квентин растерялся вконец, но виду не подал. Медленно, оглушительно треща пластиковой оберткой, он распаковал колоду. Руки независимо от головы принялись тасовать карты, а он тем временем вспоминал, какой фокус еще не показывал. Кто-то из собравшихся кашлянул.
Как только Квентин приступил к делу, Фогг весьма бесцеремонно его прервал:
— Нет-нет-нет! Я хочу видеть настоящую магию. — И постучал по столу. Квентин не находил на его лице прежнего благодушия. Необычайно бледная, молочная голубизна глаз вселяла тревогу.
— Я не совсем понимаю… — Квентин чувствовал себя так, будто забыл реплику из роли в школьном спектакле. — Что значит «настоящая магия»?
— Не знаю. — Фогг весело оглянулся на стоящих у стенки учителей. — Это ты мне скажи.
Квентин, чтобы выиграть время, стасовал карты еще пару раз. Почему они просто не скажут, чего хотят? Сказали бы, он бы и сделал. Все, кто был в комнате, смотрели равнодушно или отводили глаза. Нет, от них помощи не дождешься — придется отправляться обратно в Бруклин. Квентин свирепо подавил подступившие слезы. Он проваливался куда-то в себя, и не было там ничего, что могло его поддержать. Вот и встретился ему экзамен, который он не сумел выдержать — ничего в общем-то удивительного. Вопрос в том, сколько еще это будет тянуться.
— Хватит волынить, Квентин! — гаркнул декан, щелкнув пальцами у него перед носом. — Проснись!
В следующий момент он схватил Квентина на удивление горячими, сухими руками и стал выламывать ему пальцы, приговаривая:
— Вот так. Вот так.
— Перестаньте, — сказал Квентин, но Фогг и не подумал остановиться. Под шарканье ног и тихие голоса в комнате он гнул пальцы назад и раздвигал так, что перепонки трещали. Квентину чудилось, что между его и Фогга руками мерцает свет.
— Да перестаньте же! — вскричал он и вырвался.
Удивительно, как хорошо бывает иногда разозлиться. В наступившей тишине он сделал глубокий вдох и выдохнул через нос, изгнав из себя некоторую долю отчаяния. Хватит с него экзаменов. Он сдает их всю свою несчастную жизнь, но даже у него есть предел.
Юноша не сразу заметил, что бормочет себе под нос — не по-английски, а на том самом языке, который изобрел не далее как сегодня. Свой диалект, где встречались весьма сочные выражения, Квентин присвоил тропическому архипелагу, знойному раю в духе Гогена — с черными пляжами, хлебными деревьями, обилием родников и грозным вулканическим богом. Изъясняясь на нем бегло и без акцента, не хуже туземцев, сейчас он не то молитву читал, не то произносил заклинание.
Все вокруг замедляло темп, как будто комнату наполнила вязкая, но совершенно прозрачная жидкость. Все, кроме самого Квентина. Взяв карты в ладони, он подкинул их к потолку, словно голубя. Они рассыпались, как метеорит в атмосфере, слетели на стол и сложились в импрессионистскую, но узнаваемую модель Брекбиллса. Опускаясь как бы случайно, они соединялись одна с другой, точно магнитные. Две последние, пиковый и червовый тузы, образовали кровлю над часовой башней.
Все, в том числе и Фогг, окончательно застыло на месте. Волоски на руках Квентина поднялись дыбом, пальцы оставляли в воздухе фосфорические следы. Зная теперь, что делать, он легонько подул на карточный домик, и карты опять сложились в колоду. Он раскинул их на столе веером, точно блек-джек сдавал. Только дамы — как привычных мастей, так и многих других, синих, зеленых и желтых. Дама фонтанов, дама часов, дама пчел, дама книг. Одни одеты, другие бесстыдно обнажены. У одних лицо Джулии, у других — красивой медички из «Скорой помощи».
Декан и все остальные пристально следили за Квентином. Ладно, смотрите. Снова собрав колоду, он без видимого усилия порвал ее на половинки, на четвертушки и швырнул полученным конфетти в честную компанию. Все, кроме Фогга, отпрянули.
Квентин встал, опрокинув стул.
— Скажите мне, где я. Скажите, что я здесь делаю.
Он зажал в кулаке столбик никелей, но это были уже не монеты, а рукоять светящегося меча, загнанного глубоко в стол. Квентин без труда его вытащил.
— Что здесь, в конце концов, происходит? — уже громче осведомился он. — Если это не сраное Филлори, то где я, черт побери? — Он навел острие на Фогга, подержал секунд десять и снова вогнал меч в столешницу, словно в масло.
Фогг не шевелился, меч трепетал над столом. За окном стояла черная ночь.
— Ну что ж. — Декан, достав из кармана аккуратно сложенный платок, промокнул лоб. — Думаю, мы можем признать, что он сдал экзамен.
Кто-то — старик с узлами — похлопал Квентина по спине, а после с неожиданной силой вытащил меч и плашмя положил на стол. Аплодисменты экзаменаторов переходили в овацию.

ЭЛИОТ

Остаток ночи Квентину плохо запомнился. Он был слаб, словно его накачали наркотиками, и чувствовал пустоту в груди. Даже есть не хотелось больше, только спать. Это смущало его, но никто как будто не возражал. Совершенно естественно, сказала профессор Ван дер Веге, экзаменовавшая его первой: он только что произнес свое первое малое заклинание, а это кого угодно лишило бы сил. Она же пообещала все уладить с родителями, чтобы они не беспокоились за него. Квентину было уже все равно.
Тяжело опираясь на мисс Ван дер Веге, он поднялся на тысячу примерно ступенек. Она уложила его на мягкую перину, сняла, как с маленького, ботинки, укрыла. Он заснул еще до того, как она вышла из комнаты.
Утром он долго соображал, где находится — лежал и собирал воспоминания в кучку. Сегодня пятница; он по всем статьям должен быть в школе, но вместо этого валяется на кровати прямо в одежде. Неудобно как-то — точно напился на вечеринке в малознакомом доме и его уложили в комнате для гостей. Даже похмелье вроде бы ощущается.
Нет, правда: что он вытворял прошлой ночью? Все как во сне — может, это и был сон? Нет, непохоже, и эта комната ему тоже явно не снится. Ворона громко каркнула за окном и тут же заткнулась. Больше ни один звук не нарушал тишину.
Лежа, он оглядывал комнату. Она имела полукруглую форму. Вдоль внутренней стенки шкафы и шкафчики темного дерева. Письменный стол в викторианском стиле, комод, зеркало. Кровать встроена в обшитую деревом нишу, по всей внешней стене проделаны узкие окна. Недурственная комнатка, надо сказать, — может, все не так уж и страшно. Пора вылезти и посмотреть, что происходит снаружи.
По каменному прохладному полу он прошлепал к окну. Было совсем раннее, туманное утро. Его комната помещалась выше самых высоких деревьев. Он проспал десять часов. Зеленый луг пустовал, давешняя ворона зависла на черных-пречерных крыльях чуть ниже окна.

Записка на столе уведомляла, что завтракать он будет с деканом Фоггом. Этажом ниже обнаружилась общая ванная с душевыми кабинками, фаянсовыми раковинами и стопками жестких белых полотенец. Вода в душе была горячая, напор сильный. Квентин пописал, глядя, как исчезает в стоке желтая струйка. Странно и хорошо оказаться вдруг вместо школы на пороге чего-то нового, даже если оно вызывает сомнения. Мысленный счетчик оценил ситуацию, которая сложится в Бруклине без него — пока она выглядела, в общем, приемлемой. Квентин кое-как привел в порядок помятый костюм и спустился.
В доме не было ни единой души. Он добрых двадцать минут слонялся по коридорам, гостиным и классам, пока вчерашний дворецкий в белых перчатках не препроводил его в кабинет декана, на удивление маленький. Бо  льшую его часть занимал здоровенный, как танк, письменный стол, на стенных полках стояли книги и старинные приборы из меди.
Через минуту пришел декан в светло-зеленом полотняном костюме и желтом галстуке, свежий и бодрый. Ни смущения, ни каких-либо иных эмоций прошлая ночь у него, похоже, не вызывала. Он уже завтракал, объявил Фогг, а Квентин сможет поесть непосредственно во время беседы.
— Начнем вот с чего. — Декан хлопнул себя по коленкам и вздернул брови. — Магия реальна — но это ты, вероятно, и сам уже понял.
Квентин молчал, глядя в пространство за плечом Фогга. Да, этим, пожалуй, проще всего объяснить то, что происходило ночью. Та его часть, которой Квентин доверял меньше всего, норовила умчаться за этой идеей, как щенок за мячом, но ее сдерживал опыт всей прошлой жизни. Слишком долго Квентин искал что-то наподобие этого, слишком долго верил, что существуют и другие миры помимо реального. Сказки все это, говорили ему суровые факты. Оказывается, не такие уж сказки… как будто близкий человек, которого ты схоронил, и не умирал вовсе.
Пусть Фогг говорит дальше, там видно будет.
— Отвечаю на вопросы, которые ты задавал вчера. Ты в Брекбиллсе, колледже магической педагогики. — Явился дворецкий с подносом и начал снимать крышки с блюдец. — Основываясь на результатах твоих экзаменов, мы предлагаем тебе остаться у нас. Рекомендую тебе отведать бекон. Свиней на нашей ферме откармливают сливками и орехами.
— Вы хотите, чтобы я учился у вас в школе. В колледже.
— Да, вместо университета, который ты для себя наметил. Если комната, где ты ночевал, тебе нравится, можешь оставить ее за собой.
— Но не могу же я просто так… — Квентин не мог выразить одной фразой всю смехотворность этого замысла. — Простите, я несколько растерялся. Значит, Принстон откладывается?
— Не откладывается, Квентин, а отменяется. Ты будешь учиться здесь. — Декан, должно быть, привык к подобным беседам. — Не в Лиге Плюща. Не с другими ребятами твоего выпуска. Ты не вступишь в Фи-Бета-Каппу, и ни в хедж-фонд, ни в менеджеры тебя потом не возьмут. Тут тебе не летняя школа, Квентин, — тут контора серьезная.
— Это значит, четыре года…
— Пять лет.
— И кем я стану в итоге? Бакалавром магии? Смешно, честное слово.
— В итоге, Квентин, ты станешь магом. Карьера не блестящая, знаю. Твой консультант не одобрил бы такой выбор. Никто не будет знать, чем ты здесь занимаешься. Друзей и планы на будущее придется оставить в прошлом. Ты отказываешься от одного мира, но взамен приобретаешь другой — решение не из легких.
Да уж, мягко говоря. Квентин отодвинул тарелку.
— А как вы меня нашли?
— У нас на то есть специальный глобус. — Их на полке стояла целая коллекция: обычные, экологические, небесные, лунные и какие-то странные, с неверными контурами материков. — Он отыскивает потенциальных магов вроде тебя — тех, кто в официальных списках не значится. Думаю, он среагировал на твой фокус с блуждающим никелем. Есть также разведчики, — продолжал Фогг. — Например, твой приятель Рики с бачками.
— А та женщина из «Скорой помощи», с косами — она тоже ваша?
— С косами? — нахмурился Фогг. — Ты ее видел?
— Ну да. Прямо перед тем, как здесь оказался. Так это не вы послали ее?
— Это особый случай, — осторожно произнес Фогг. — Она работает независимо — вольный стрелок, так сказать.
Может, буклет у него попросить? О плате за обучение пока речи не было. Дареному коню и так далее, но хотелось бы все-таки знать побольше. Если система магического образования действительно существует, то вдруг этот колледж не из элитных? Стоит ли соглашаться на него, если где-то есть магический Гарвард?
— Не хотите посмотреть мои тесты?
— Я уже видел их, — терпеливо ответил Фогг, — и не только их. Все решает экзамен. У нас, видишь ли, очень большой конкурс — вряд ли на всем континенте найдется более эксклюзивная школа. Этим летом мы провели целых шесть туров, чтобы заполнить двадцать учебных мест. Вчера прошли только двое, ты и еще один мальчик, с татуировкой, Пенни… это определенно ненастоящее его имя. В Северной Америке всего одна школа магии, — сообщил он, прямо-таки наслаждаясь замешательством Квентина. — Одна в Великобритании, две в Европе, четыре в Азии, одна почему-то в Новой Зеландии. Об американской магии говорят разное, но мы, могу тебя заверить, вполне соответствуем международным стандартам. В Цюрихе, если хочешь знать, до сих пор преподают френологию.
На стол декана брякнулась отлитая из серебра птичка.
— Бедняжка. — Фогг бережно взял ее в свои большие ладони. — Кто-то пытался ее оживить, а она застряла посередине. Считает себя живой, но летать не может — слишком тяжелая. — Птичка слабо чирикнула, и Фогг, вздохнув, убрал ее в ящик. — Вылетит из окна и камнем в кусты. Ну-с, так. Если ты решишь учиться у нас, мы внушим твоим родителям небольшую иллюзию. О Брекбиллсе им, конечно, знать не положено; пусть думают, что тебя приняли в страшно престижный частный колледж — это, кстати, не так уж расходится с истиной. Это безболезненно, вполне эффективно и способствует родительской гордости. Смотри только сам не проговорись. Семестр начинается через две недели, так что выпускной класс в школе ты не закончишь. Впрочем, я слишком забегаю вперед: сначала ты должен поставить подпись.
Фогг выложил на стол рукописный документ внушительной толщины — прямо договор между двумя державами века так восемнадцатого.
— Пенни подписал еще вчера — для него экзамен закончился очень быстро. Что скажешь ты?
Вот и настал ключевой момент. Квентин взял у Фогга авторучку, толстую, как сигара. Неужели он так-таки все и бросит? Джеймса и Джулию, шансы поступить в нормальный колледж, выбрать нормальную профессию? Ради этой бредятины, этой ролевой костюмной игры?
Он посмотрел в окно. Фогг наблюдал за ним с полной невозмутимостью — куда, мол, ты денешься. Если декан как-то и волновался за исход дела, по нему это не было видно. Серебряная птичка, выбравшись из ящика, усердно билась головой о деревянную стенную панель.
И тут вдруг с Квентина свалился огромный груз. Как будто гранитный жернов, невидимый альбатрос, провисевший у него на шее всю жизнь, оторвался и без малейшего плеска ушел в пучину. Квентин чуть не взмыл к потолку на манер воздушного шарика. Его будут учить на мага — только подпись надо поставить. Какого черта он еще думает? Он всегда этого хотел и вот наконец прошел на ту сторону, сквозь зеркало, через кроличью норку. Стоит подписать, и профессия мага ему обеспечена — а кем, блин, он еще собирался стать в этой жизни?
— Хорошо, — спокойно произнес Квентин, — только с одним условием: я займу ту комнату прямо сейчас. Не возвращаясь домой.

Никто его и не заставлял. Из дому прислали кучу сумок и чемоданов: родители, как и обещал Фогг, почему-то не возражали против поступления их единственного ребенка посреди учебного года в некий таинственный колледж, о котором они никогда не слыхивали. Квентин рассовывал одежду и книги по шкафам и шкафчикам своей башенки, с глаз долой. Это была его прежняя жизнь, сброшенная им кожа, а вот нужная вещь — тетрадь, полученная от парамедички — пропала. Когда он наконец добрался до класса, где оставил в день экзамена свой рюкзак, его там не оказалось. Декан и дворецкий клялись, что в глаза не видели ни рюкзака, ни тетради.
Сидя на кровати среди аккуратно сложенных шмоток, он вспоминал Джеймса и Джулию. Один бог знает, что они о нем думают. Скучает ли Джулия без него, сознает ли, что сделала неправильный выбор? Надо бы как-то с ними связаться, вопрос только, что он им скажет. Что было бы, если бы Джеймс тоже взял свой конверт? Может, и ему предложили бы сдать экзамен. Может, так и было задумано.
Квентин немного расслабился. Он уже не ждал каждую минуту удара с небес и даже позволял себе думать, что тот, может быть, вообще никогда не обрушится.
От нечего делать он целыми днями слонялся по дому. Декан и учителя вежливо здоровались с ним при встрече, но у них были свои дела и свои проблемы. Как будто оказался не в сезон на модном курорте и бродишь по большому отелю без постояльцев. Пустые номера, пустые сады, пустые гулкие коридоры. Ел он у себя в комнате, сидел подолгу в библиотеке — где, естественно, имелось полное собрание Кристофера Пловера — и радостно припоминал все задачи и сочинения, которые ему уже не придется решать и дописывать. Однажды он нашел дорогу в башню с часами и следил за огромным заржавленным маятником, за работой шестеренок и рычажков, пока закатное солнце не начало светить прямо сквозь циферблат.
Иногда на него нападал беспричинный смех. Может, это и есть счастье, опасливо думал он, словно пробуя ногой незнакомые воды — сравнивать ему было особенно не с чем. Надо же, он будет учиться магии! Сдохнуть можно. Либо он величайший гений всех времен, либо самый большой идиот. Квентин, давно переставший интересоваться чем бы то ни было, с искренним любопытством ждал, что будет дальше. Бруклинская реальность не имела для него смысла, а брекбиллсская очень даже имела. Все здесь, похоже, было пропитано магией. В том мире он находился на грани серьезной депрессии — хуже того, ему грозила опасность проникнуться отвращением к себе самому. От такого люди никогда не излечиваются. Теперь он чувствовал себя ожившим деревянным Пиноккио — а может, наоборот? Может, он превратился во что-то сказочное из обыкновенного парня? В любом случае он изменился к лучшему. Это, правда, не Филлори, но сойдет.
Временами он замечал издали Элиота. Тот носился по зеленому лугу или сидел, поджав длинные ноги, на каком-нибудь подоконнике. Вид он имел меланхолический и задумчивый, как будто Брекбиллс был недостаточно хорош для него и он терпеливо сносил каприз провидения, забросившего его в это место.
Однажды Квентин увидел его под дубом, примерно там же, где они встретились в первый раз. Элиот курил и читал книжку в мягкой обложке. Сигарета из-за неправильной челюсти торчала под непривычным углом.
— Закуришь? — вежливо предложил он, протянув Квентину синюю с белым пачку «Мерит ультра-лайт». Со дня прибытия Квентина в Брекбиллс они ни разу не разговаривали. — Контрабандные, — продолжал он, не слишком огорченный отказом. — Чамберс мне покупает. Я как-то поймал его в винном погребе за дегустацией отменного шираза из личной деканской коллекции. «Олений прыжок» девяносто шестого года. После этого мы пришли к соглашению. Он очень приличный малый, надо отдать ему должное. И неплохой художник-любитель, хотя его реалистический стиль, увы, давно устарел. Однажды я ему даже позировал — весь задрапированный, с летающей тарелкой в руке. В виде Гиацинта, я думаю. Чамберс в душе pompiste  — импрессионизма он, кажется, не признает совершенно.
Квентин в жизни не видел, чтобы человек так выпендривался. Чтобы поддержать разговор, он воспользовался всей накопленной в Бруклине мудростью и заявил:
— «Мерит» одни телки курят.
— Совершенно верно, — ответил Элиот, — но других сигарет я не выношу в принципе. Отвратительная привычка. Ну же, давай покурим.
Квентин осторожно взял сигарету. Он уже держал их в руках — они часто используются для фокусов, — но по назначению ни разу не применял. Он заставил ее исчезнуть, втерев в ладонь, и вернул, щелкнув пальцами.
— Я предлагал тебе закурить, а не валять дурака. — Элиот, в свою очередь, щелкнул пальцами, пробормотал что-то, и его указательный палец воспламенился. Квентин наклонился и прикурил.
Его легкие тут же подверглись кремации. Битых пять минут он кашлял без передышки и обливался слезами, а Элиота разобрал такой смех, что ему пришлось сесть. Квентин заставил себя затянуться еще раз, и его вырвало прямо в живую изгородь.

Весь день они провели вместе. Элиот то ли чувствовал себя виноватым, то ли решил предпочесть нудное общество Квентина совсем уж тоскливому одиночеству. Возможно также, что он просто нуждался в общении с кем-то понормальней себя. Он водил Квентина по всему кампусу и знакомил с подводными течениями брекбиллсской жизни.
— Свежий глаз невольно должен заметить, что погода здесь совсем не соответствует ноябрю. Это потому, что у нас все еще стоит лето. Территория Брекбиллса ограждена древними чарами; так нужно, чтобы никто не заметил его с реки или не забрел сюда по ошибке. Однако от старости чары немного сбрендили, что и привело к смещению времени где-то в пятидесятых годах. С каждым годом все становится только хуже. Беспокоиться пока не о чем, но на два месяца, двадцать восемь дней и пару часов мы все же отстаем от главного направления.
Не зная, что будет приличнее — ужаснуться или принять это как должное, — Квентин переменил тему и спросил насчет расписания.
— На первом курсе выбора у тебя не будет. Генри, — Элиот называл декана Фогга только по имени, — всем назначает одно и то же. Ты ведь у нас умный мальчик?
Попробуй ответь на это, не роняя достоинства!
— Вроде того.
— Не смущайся, здесь все такие. Одно лишь то, что тебя пригласили сюда на экзамен, означает, что ты самый умный у себя в школе, включая учителей. Каждый здесь — самая смышленая обезьянка на своем личном дереве, но отныне дерево у нас общее, кокосов на всех не хватает. Для новичков это шок. Впервые в жизни ты будешь иметь дело с равными и даже с теми, кто умнее тебя. Тебе это не понравится, будь уверен. Не думай также, что на уроках мы просто машем волшебными палочками и выкрикиваем что-то на кухонной латыни. Есть объективные причины на то, что большинству людей магия недоступна.
— Это какие же?
— Во-первых, — Элиот загнул длинный, тонкий указательный палец, — они недостаточно умны, чтобы справиться с необходимым объемом работы. Во-вторых, недостаточно одержимы и слишком довольны жизнью. В-третьих, им недостает наставничества, которое обеспечивает нам Брекбиллсский колледж Магической Педагогики. В-четвертых, у них отсутствует жилка, поставляющая магическую энергию. Наконец, в-пятых, — он загнул большой палец, — некоторые особи, у которых все это в наличии, тем не менее неспособны стать магами. Никто не знает, почему это так. Они произносят слова, размахивают руками, но ничего не случается. Нам повезло: у нас имеется все, что нужно.
— Не знаю, есть ли у меня эта самая жилка.
— Я тоже не знаю, но это не самое главное.
Когда они пошли по прямой, как стрела, аллее обратно к лугу, Элиот опять закурил.
— Ты извини, — сказал Квентин, — но, может, у тебя есть какой-то волшебный прием, чтобы дымить без вреда для здоровья?
— Как это мило. Каждые две недели, незадолго до полнолуния, я приношу в жертву одну школьную девственницу. Для этого мне служит серебряный скальпель, выкованный альбиносом-швейцарцем — тоже девственником, конечно. Замечательно прочищает легкие.
После этого они стали часто встречаться. Однажды Элиот весь день учил Квентина ориентироваться в лабиринте, отделяющем Дом, «как мы его называем», от большого луга. Последний официально именовался Лугом Моргилла в честь декана, который засеял его в восемнадцатом веке, но «все» называли его Морем или Могилой. Каждый из шести фонтанов, раскиданных по Лабиринту (с большой буквы), тоже носил имя одного из покойных деканов плюс кличку, присвоенную ему коллективным студенческим творчеством. Образующие Лабиринт зеленые стенки были выстрижены в форме неповоротливых тяжелых зверей — медведей, слонов и других, не столь легко узнаваемых. Они медленно, почти незаметно перемещались с места на место, как бегемоты в африканской реке.
В последний день перед началом занятий Элиот привел Квентина к выходящему на Гудзон фасаду Дома. Между рекой и передней террасой росли платаны, широкие каменные ступени вели к викторианской лодочной пристани. Приятели тут же решили покататься на лодке, хотя грести не умел ни один. Что такое гребля для двух подающих надежды магов, заметил Элиот.
Пыхтя и переругиваясь, они сняли с подставки длинный четырехвесельный ялик — легкий, как пустой стручок, опутанный паутиной, благоухающий лаком. Они даже умудрились спустить его на воду, ничего себе не повредив и недостаточно обозлившись друг на друга, чтобы бросить все это дело. После нескольких попыток они развернули лодку в нужную сторону и поплыли. Их ничуть не смущало то, что спортивная подготовка Квентина оставляла желать много лучшего, а совсем безнадежный Элиот еще и курил.
Примерно через полмили вверх по течению вокруг сделалось не по-летнему серо и холодно. Шквал, подумал Квентин — но Элиот объяснил, что они попросту вышли из зоны охранных чар и снова попали в ноябрь. Минут двадцать они болтались на веслах вверх-вниз, наблюдая, как небо меняет цвет и температура то падает, то опять поднимается.
Быстро устав, на обратном пути они просто дрейфовали вместе с течением. Элиот лежал на дне лодки, курил и разглагольствовал. Его манеры всегда заставляли Квентина предполагать, что он происходит из манхэттенской знати, но Элиот, как выяснилось теперь, вырос в восточном Орегоне, на ферме.
— Родителям платят за то, чтобы они не сажали сою, — рассказывал он. — У меня трое братьев, все старшие. Великолепные экземпляры — добродушные атлеты с толстенными шеями. Пьют пиво «Шлиц» и жалеют меня. Отец не может понять, в чем дело: думает, что перед моим зачатием перебрал с жевательным табаком, вот я и получился такой. — Элиот сунул окурок в стеклянную пепельницу, висящую на борту, и опять закурил. — Они полагают, что я учусь в специальной школе для компьютерных маньяков и гомиков — потому я и не езжу домой на каникулы. Генри все равно. Я не был дома с тех пор, как сюда поступил. Ты, наверно, тоже жалеешь меня? — Халат, надетый поверх брюк и рубашки, придавал Элиоту томный аристократический вид. — Не надо. Мне здесь хорошо. Некоторым, чтобы осуществить задуманное, требуется семья, и ничего плохого я в этом не вижу — но есть и другие пути.
Как же трудно, должно быть, далась Элиоту эта его беззаботная светскость. Квентин всегда воображал себя региональным чемпионом по несчастливости, но Элиот, пожалуй, и тут его обскакал.
По дороге им встречались парусники, катера и одна женская восьмерка из Вест-Пойнта, располагавшегося на несколько миль выше. Спортсменки гребли в теплых серых костюмах — августовская жара, которой наслаждались Элиот с Квентином, их не касалась никаким боком. Чары не нанимались обеспечивать комфорт посторонним.

МАГИЯ

— Магия — не наука, не искусство и не религия. Магия — это ремесло. Занимаясь ею, мы не молимся и не загадываем желаний. Чтобы произвести в мире одну из специфических перемен, мы применяем волю, знание и умение. Это не значит, что мы разбираемся в магии столь же детально, как физики — в поведении элементарных частиц. А они вообще разбираются? Никак не могу запомнить. В любом случае, нам не дано понять, что есть магия и откуда она берется. Плотник, например, тоже не понимает, отчего растет дерево, да ему и не нужно. Он работает с имеющимся у него материалом. Разница в том, что магом быть гораздо опасней и намного интересней, чем плотником.
Вводную лекцию читал им профессор Марч, тот самый рыжий толстяк со злой ящерицей. Внешность предполагала, что у него веселый и легкий характер, на деле же он начинал себя проявлять как весьма агрессивный чувак.
Проснувшись, Квентин обнаружил, что его пустой Дом наполнен орущим, топочущим, волокущим по лестницам чемоданы народом. Время от времени кто-то распахивал его дверь, заглядывал внутрь и снова захлопывал. Жестокое пробуждение: он привык бродить по Дому, как его полноправный владелец или, по крайней мере, лорд-сенешаль. Теперь оказывалось, что в Брекбиллсе проживают еще девяносто девять студентов, разбитых на пять курсов, и прав у них ничуть не меньше, чем у него.
На задней террасе одновременно материализовывалась группа из десяти человек с сундуками, чемоданами и дорожными сумками. На всех, кроме Квентина, была форма: у мальчиков полосатые блейзеры и галстуки, у девочек белые блузки и клетчатые темные юбки. Подготовительная школа какая-то, а не колледж.
— Пиджак и галстук обязательны всюду, кроме твоей личной комнаты, — объяснил Фогг. — О других правилах узнаешь у старшекурсников. Мальчики часто подбирают себе галстуки по своему вкусу. Я смотрю на это сквозь пальцы, но не подвергай мое терпение слишком большим испытаниям. Все вызывающее будет конфисковано, и придется носить школьный галстук — крайне старомодный, насколько я смыслю в таких вещах.
Вернувшись к себе, Квентин нашел в шкафу целый ряд одинаковых пиджаков в темно-синие и шоколадные полосы и комплект белых рубашек. Почти все они выглядели как новые, лишь у некоторых локти слегка лоснились или были поношены обшлага. От бывших в употреблении блейзеров слабо и совсем не противно пахло шариками от моли, табаком и прежними обладателями. Переодевшись и посмотревшись в зеркало, Квентин остался доволен, хотя любую униформу ненавидел принципиально. Он еще не чувствовал себя магом, но уже выглядел им.
На груди каждого пиджака был вышит герб — золотые пчела и ключ на фоне серебряных звездочек. Теперь Квентин стал замечать, что тот же девиз встречается всюду: на коврах, шторах, карнизах и паркетных полах.
Окна большой угловой аудитории выходили на две стороны. На поднимающихся амфитеатром ступенях стояли в четыре ряда новые красивые парты; внизу помещались черная доска и каменный стол, весь в выбоинах, царапинах и подпалинах. В воздухе держалась застарелая меловая пыль. Двадцать подобающе одетых студентов выглядели как самые обыкновенные подростки, старающиеся казаться круче, чем они есть. Половина победителей конкурсов «Поиск юных ученых» и «Орфографические таланты» определенно собралась здесь. Квентин слышал, что один из его сокурсников был вторым на Конкурсе Путнема и точно знал, что одна девочка представляла Лесото на пленарном заседании одной из секций ООН и ратовала за применение ядерного оружия для защиты исчезающего вида морских черепах.
Особого значения все это уже не имело, но на нервы тем не менее действовало. Квентину захотелось обратно на реку с Элиотом.
Профессор сделал паузу и произнес:
— Квентин Колдуотер, прошу вас выйти сюда и показать нам какой-нибудь фокус. Да-да, я к вам обращаюсь. — Он так веселился, будто собирался вручить Квентину приз. — Прошу. Реквизитом я вас обеспечу.
Профессор достал из кармана стеклянный шарик и положил на стол. Шарик сразу закатился в какую-то ямку.
В аудитории стало тихо. Квентин, хотя и понимал, что это никакой не экзамен, а просто травля новеньких, очередная славная традиция Брекбиллса, спустился вниз на одеревеневших ногах. Все остальные явно радовались, что вызвали его, а не их.
Он занял место у стола рядом с Марчем. Шарик был как шарик, с несколькими воздушными пузырьками внутри, примерно того же диаметра, что и никель. Его нетрудно будет спрятать в ладони и в рукаве тоже, при наличии пиджака. Хотят магии — пусть получают. С пульсирующей в ушах кровью Квентин предъявил шарик в одной руке и в другой, достал изо рта, из носа.
Вознагражденный хихиканьем публики, он подкинул шарик под потолок, нагнулся и принял его на затылок. Аудитория взревела, кто-то застучал крышкой парты.
А теперь финал. Квентин взял чугунное пресс-папье и притворился, что раздавил шарик, в последний момент подменив его нашедшейся в кармане мятной конфетой. Леденец, издав впечатляющий хруст, превратился в убедительную кучку белого порошка. Квентин, подмигивая публике, извинился перед профессором и попросил его одолжить носовой платок. Профессор полез в карман пиджака и обнаружил там шарик.
Квентин, взмахнув воображаемой клюшкой для гольфа, поклонился под бешеные аплодисменты. Плохо ли — стать народным героем в самом начале семестра!
— Благодарю, Квентин. — Профессор похлопал ему кончиками пальцев. — Весьма познавательно. Можете вернуться на свое место. А вы, Элис, не покажете нам что-нибудь?
Это относилось к угрюмой девочке небольшого росточка с прямыми светлыми волосами, сидевшей в заднем ряду. Она нисколько не удивилась, когда Марч ее вызвал: привыкла, видно, всегда ожидать самого худшего, так почему бы и не сегодня? К столу она шла, как на эшафот, глядя прямо перед собой. Форма на ней уже успела помяться. Девочка взяла у профессора шарик и положила его на стол, доходящий ей до груди.
Вслед за этим она проделала ряд деловых движений, словно изъяснялась на языке глухонемых или играла в «веревочку» — полная противоположность эффектной манере Квентина. Слегка косящие глаза смотрели на шарик, губы шевелились, неслышно произнося что-то.
Шарик зажегся красным огнем, подернулся белой катарактой, пустил серый дымок. Обставленный Квентин похолодел: это был уже не фокус, а настоящая магия.
— Сейчас мои пальцы станут жароупорными, — потирая руки, сказала Элис. Шарик плавился и тянулся, как сливочная помадка. Элис, молниеносно вылепив четыре ножки и голову, дунула на него. Шарик, превратившийся в крошечного зверька, отряхнулся, встал и начал расхаживать по столу.
На этот раз никто не стал аплодировать. Четыре стеклянные ножки в полной тишине легонько звенели по камню.
— Спасибо, Элис. — Профессор вернулся на место лектора. — Для тех, кому интересно: Элис только что применила три базовых заклинания. — Он начал загибать пальцы. — Безмолвный термогенез Демпси, малое оживление Кавальери и защиту собственного изобретения, которую, вероятно, следует назвать в ее честь.
Элис, ни капли не задаваясь, спокойно ждала, когда профессор ее отпустит. Всеми позабытый стеклянный зверек дошел тем временем до края стола, упал и разбился — Элис не успела его поймать. Она горестно присела над ним. Нежная душа, подумал Квентин, наблюдая за этой маленькой драмой со смесью зависти и сочувствия — но именно тебя я должен буду побить.
— К завтрашнему дню прочтите, пожалуйста, первую главу «Истории магии» Ле Гоффа в переводе Ллойда, — говорил, завершая лекцию, Марч. — А также две первые главы «Практических упражнений для начинающих магов» Амелии Поппер. Эта книга перевернет ваши невинные души. Попробуйте сделать упражнения с первого по четвертое: на завтрашнем уроке каждый из вас покажет, как справился хотя бы с одним. Если же язык леди Поппер покажется вам трудным для понимания, прошу вас иметь в виду, что в следующем месяце мы начнем изучать средневековый английский, латынь и староголландский, по сравнению с чем английский восемнадцатого века станет для вас светлым воспоминанием.
Студенты принялись собирать вещи. Тетрадь перед Квентином, не считая сердитой зигзагообразной линии, так и осталась чистой.
— И последнее, — сказал Марч, перекрывая шум. — Я еще раз призываю вас рассматривать этот курс как чисто практический, при минимуме теории. Если вы начнете задумываться о природе того, что так медленно и так трудно вами усваивается, вспомните известный анекдот об английском философе Бертране Расселе. После публичной лекции о строении Вселенной к нему подошла дама. Вы очень умный молодой человек, но все-таки ошибаетесь, сказала она. Всем известно, что Земля плоская и держится на спине черепахи. Рассел спросил, на чем же держится сама черепаха. Что за вопрос, сказала она. Там тоже черепахи — до самого низа!
Относительно Вселенной дама, разумеется, заблуждалась, но относительно магии была бы совершенно права. Многие великие маги тратили жизнь на то, чтобы добраться до корней своего дела. Радости такие поиски не приносят и бывают весьма опасными: чем глубже вы копаете, тем больше и страшнее становятся черепахи, а под конец они и вовсе оборачиваются драконами. Перед уходом все возьмите по стеклянному шарику.

На следующий день Марч обучил их первому заклинанию. Произносить его следовало на каком-то неслыханном языке вроде цыганского (на эстонском, как много позже сказала Квентину Элис), шевеля при этом средними пальцами и мизинцами — это труднее, чем может показаться на слух. Те, кто справлялся с этим успешно, могли уйти, остальные должны были упражняться до достижения нужного результата. На вопрос, как же они узнают, правильно ли у них получилось, профессор ответил кратко: узнаете.
Квентин охрип, пальцы сводило судорогой. Свет за окнами начал меркнуть и угас окончательно. Стыд обдавал лицо жаром, пустой живот ныл, обед в столовой давно закончился. Компания неудачников насчитывала пять человек: все остальные, один за другим, делали характерный жест согнутой в локте рукой, говорили «йессс!» и покидали аудиторию. Первой, минут через двадцать, вышла Элис, но молча. Наконец — Квентин даже не понял, чем отличалась эта попытка от всех предыдущих — шарик на парте шевельнулся сам по себе.
Он тихо опустил голову на руку. В висках стучало, крышка парты приятно холодила разгоряченную щеку. Это не фокус, не обман зрения. Он сделал это. Магия реальна, и он способен ей овладеть.
Но сколько же всего придется учить, о господи. Стеклянный шарик оставался с ним до конца семестра — таков был подход безжалостного профессора Марча к магической педагогике. Квентин трогал его под столом во время обеда, носил во внутреннем пиджачном кармане, клал в мыльницу, когда принимал душ. Брал с собой в постель и грезил о нем в короткие часы сна.
Квентин научился охлаждать шарик так, что тот покрывался инеем. Катал его по парте, не прикасаясь к нему. Шарик парил в воздухе, светился изнутри и становился невидимым — после чего Квентин сразу его терял, а профессор Марч материализовывал вновь. Он плавал в воде, проходил сквозь деревянный барьер, пролетал полосу препятствий, притягивал железо, словно магнит, — и все это было самыми началами магии, основой основ. Квентину сообщили, что результаты его экзамена — это хорошо известная аномалия, спонтанное проявление силы. Маг, подвергнутый первому испытанию, часто показывает, на что он способен, но могут пройти годы, прежде чем он повторит нечто подобное.
Из истории магии он узнал, что чародеи всегда жили среди обычных людей, оставаясь, как правило, неизвестными. Такие фигуры, как Леонардо, Роджер Бэкон, Нострадамус, Джон Ди и Ньютон, тоже были магами, но сравнительно низкой степени. Прославившись в большом мире, они заслужили презрение магического за неумение держать свое дерьмо при себе.
Тонкий, но большого формата том Амелии Поппер содержал разнообразные упражнения для пальцев и голоса, возрастающие по трудности и неудобству. Требующий высокой точности магический жест сопровождался словами, которые полагалось шептать, выкрикивать или петь. Малейшая ошибка в словах и движениях вела к ослаблению, искажению или отмене чар.
Какое уж тут Филлори… Четуинов в каждой книге обучали чему-нибудь добрые наставники волшебной страны. Мартин в первой книге стал отличным наездником, а Хелен постигала навыки следопыта. Руперт в «Летучем лесу» научился метко стрелять из лука, Фиона в «Тайном море» брала уроки у мастера фехтования. Образовательная оргия, да и только. Пиршество знания.
Знали бы они, какой нудьгой может обернуться изучение сверхъестественного! Даже простейшие чары согласовывались, как глагол с подлежащим, с сотнями разных факторов: временем дня, фазой луны, целью и обстоятельствами наведения. Все это содержалось в таблицах и диаграммах, напечатанных микроскопическим шрифтом на пожелтевших листах ин-фолио. Половину каждой страницы занимали сноски с исключениями и особыми случаями, которые надо было заучить наизусть. Не думал Квентин, что магия — такой неточный предмет.
Было в ней, однако, что-то еще помимо зубрежки и упражнений — что-то, никогда не всплывавшее в лекциях Марча. Квентин не мог бы определить, что именно, но без этого ни одни чары не подействовали бы на окружающий его мир. Сила воли? Предельная концентрация? Ясность мысли? Артистизм? В общем, так: чтобы твои чары сработали, вкладывайся в них весь, с потрохами.
Он чувствовал, как они срабатывают, чувствовал, как слова и жесты входят в контакт с таинственным магическим субстратом Вселенной. Пальцы у него теплели и начинали оставлять следы в воздухе, а сам воздух как будто сгущался, оказывая легкое сопротивление рукам, губам, языку. Мозг бурлил, как от смеси кофеина и кокаина. Он оказывался в самом сердце большой могущественной системы — он сам был ее сердцем. Он знал, когда его чары работали, и ему это нравилось.
В столовой Элиот все время садился со своими друзьями. Эта компания, занятая исключительно собой, то и дело разражалась демонстративными взрывами смеха и очень мало интересовалась другими студентами. Что-то отличало их от всех остальных: похоже, они четко знали, кто они есть, и не нуждались в общественном подтверждении своего статуса.
Квентин, терзаемый беспардонной изменой Элиота, поневоле довольствовался обществом других первокурсников. Общество было не так чтобы очень светское: все больше молчали и оценивали друг друга, словно прикидывали, кто кого победит в смертельном интеллектуальном бою. Другими словами, эти девятнадцать закаленных бойцов очень походили на Квентина, а он не привык общаться с себе подобными.
Единственным человеком, с которым он, как и весь первый курс, очень хотел бы сблизиться, была Элис, создательница стеклянной зверюшки — но ее застенчивость, при всей академической продвинутости, доходила до такой степени, что даже заговаривать с ней не стоило. На вопросы в столовой она отвечала односложно и шепотом, не поднимая взгляда от скатерти, — создавалось впечатление, что ее гложет какой-то безмерный стыд. Элис была почти патологически неспособна смотреть кому-то в глаза и постоянно завешивала лицо волосами. Став помимо воли предметом всеобщего внимания, она испытывала тяжкие муки.
Квентин представить себе не мог, кто мог так запугать эту девочку — с ее-то талантами! Стремление победить ее в честной борьбе понемногу уступало желанию взять ее под свою защиту. Счастливой он ее видел один-единственный раз, когда Элис, оставшись одна, пустила камешек через весь фонтан и угодила между ног каменной нимфе.
Жизнь в Брекбиллсе подчинялась строгим правилам, доходящим во время трапез почти до уровня фетишизма. Обед подавали ровно в половине седьмого — опоздавшим не разрешалось садиться, и они ели стоя. Преподаватели и студенты сидели за одним бесконечным столом с мистической белизны скатертью и разномастными серебряными приборами. Освещение обеспечивали батальоны уродливых канделябров. Кормили здесь, вопреки традиции частных школ, отлично, на старый французский лад. Преобладали солидные блюда середки века вроде тушеной говядины и лобстера-термидора. Первокурсники под началом сурового Чамберса заменяли официантов и обедали после всех остальных. Третьему и четвертому курсам разрешалось выпить бокал вина, пятому, или финнам, как их почему-то все называли, — два бокала. Четверокурсников было всего десять вместо положенных двадцати, и все вопросы на эту тему решительно пресекались.
Квентин усваивал все это с быстротой моряка, выброшенного на чужой континент: либо выучишь местный язык, либо будешь съеден аборигенами. Два первых месяца пронеслись незаметно. Желтые и красные листья, словно гонимые незримыми метлами — может, так оно и было? — устлали Море, и шкуры древесных зверей в Лабиринте сделались пестрыми.
Каждый день после уроков Квентин гулял полчаса по кампусу. Однажды он наткнулся на крошечный виноградник: ржавые проволочные опоры для лоз напоминали канделябры в столовой. Виноград уже убрали, и только местами висели сморщенные изюминки.
Еще через четверть мили, в конце узкой лесной тропы, обнаружилось поле, разбитое на квадратики — травяные, каменные, песчаные, заполненные водой. Два квадрата были покрыты металлом, похожим на почерневшее серебро.
Никакой видимой ограды вокруг колледжа не было. С одной стороны протекала река, три остальные окружал лес. Преподаватели, как полагал Квентин, тратили много времени на защитные чары, делающие Брекбиллс невидимым для посторонних: они постоянно обходили территорию по периметру и вызывали друг друга с уроков, чтобы посовещаться.

СНЕГ

Как-то в конце октября профессор Марч попросил Квентина задержаться после практических занятий. На ПЗ студенты занимались собственно чарами; совершать позволялось лишь простейшие действия под жестким контролем преподавателя, но все-таки это был маленький оазис после бескрайних песков зубрежки.
Этот урок сложился для Квентина неудачно. Класс для ПЗ напоминал химическую лабораторию: несокрушимые каменные столы, испещренные древними пятнами, и вместительные глубокие раковины. В воздухе клубились чары, установленные поколениями брекбиллсских профессоров для того, чтобы студенты не навредили друг другу или самим себе. От них исходил легкий запах озона.
Партнер Квентина Сурендра, припудрив руки белым порошком (мука и пепел сожженного бука в равных частях), начертал в воздухе знаки свежесрезанным ивовым прутиком, после чего навел прут на свой шарик (по кличке Ракшас) и аккуратно разрезал его пополам с первой попытки. Однако когда Квентин проделал те же манипуляции со своим шариком (по имени Мартин), тот лопнул, как перегоревшая лампочка. Квентин еле успел прикрыть глаза от осколков. Все остальные вытягивали шеи, чтобы полюбоваться на это зрелище: атмосфера на ПЗ царила не слишком товарищеская.
Просьба профессора остаться после урока тоже не улучшила настроения. Пока Марч болтал с кем-то в холле, Квентин сидел на одном из несокрушимых столов и думал свою мрачную думу. Некоторым утешением служило то, что Элис тоже попросили остаться: она устроилась у окна, задумчиво глядя на медленно струящийся Гудзон. Шарик, как миниатюрный спутник, описывал круги над ее головой и порой стукался о стекло. Ей магия почему-то дается без всяких усилий — или это только со стороны так кажется? Квентину не верилось, что Элис приходится так же трудно, как и ему. Неизменно бледное лицо Пенни тоже маячило в классе: он носил форму, как все, но ирокез ему позволили сохранить.
Профессор Ван дер Веге, вошедшая вместе с Марчем, сообщила без предисловий:
— Мы располагаем перевести вас троих на второй курс в весеннем семестре. Вам понадобится много работать, чтобы сдать в декабре экзамен за первый год и потом не отстать от второкурсников, но вам это по силам, не так ли?
Вопрос был скорее риторический: всё уже решили за них. Трое студентов переглянулись и опять отвели глаза. Долгий опыт научил Квентина не удивляться, когда его оценивали выше всех остальных. Кошмар с разлетевшимся в пыль шариком понемногу уходил в прошлое, но в будущем, похоже, придется вкалывать будь здоров. Он даже не был уверен, хочется ли ему пропускать этот год.
— Чтобы нас продвинуть, кого-то придется оставить на второй год? — Вопрос Пенни бил в самую точку: в Брекбиллсе на каждом курсе учились двадцать студентов — ни больше ни меньше.
— Одни студенты обучаются быстрее других, — ответила на это профессор. — Мы хотим, чтобы каждый находился в наиболее удобной для него обстановке.
Больше вопросов не было. После подобающей случаю паузы профессор Ван дер Веге расценила их молчание как согласие и сказала:
— Прекрасно. Желаю удачи.
Таким образом Квентин, едва успев привыкнуть к первой фазе своей брекбиллсской жизни, перешел в другую, куда более мрачную. До сих пор он не только работал, но и бездельничал, как и все: шлялся по кампусу и проводил время в общей комнате первого курса — не слишком опрятной, но уютной, с камином, сильно покалеченной мягкой мебелью и набором «развивающих» игр (магических вариантов викторины «Тривиал персьют», где недоставало карточек, фишек и кубиков). В стенном шкафу хранилась контрабандная аппаратура — старая приставка для видеоигр, подключенная к еще более старому телевизору. Вырубалась она каждый раз, когда кто-нибудь произносил заклинание в двухстах ярдах от нее, то есть почти постоянно.
Теперь у Квентина совсем не стало свободного времени. Элиот не раз предупреждал его, что придется худо, и начало учебного года служило тому подтверждением, но Квентин все еще не утратил веры в магию как в прекрасный волшебный сад, где плоды познания висят совсем низко — только руку протяни. Действительность оказалась намного суровее. Вместо сбора плодов он после ПЗ отправлялся в библиотеку, делал домашнее задание, обедал и возвращался в ту же библиотеку, где его ждал репетитор — профессор Сандерленд, у которой он на вступительном экзамене рисовал карты.
Эта красивая блондинка с соблазнительными формами ничуть не походила на чародейку. В основном она преподавала старшим курсам, четвертому и пятому — на первогодков у нее не хватало терпения. Когда Квентин достигал безупречного результата с жестами, словесными формулами и таблицами, ей хотелось еще раз увидеть седьмой и тринадцатый этюды Поппер, пожалуйста — медленно, вперед и в обратном порядке, просто чтобы закрепить пройденное. Руками она выделывала такое, что Квентин даже мысленно представить не мог. Это было бы просто невыносимо, не влюбись Квентин в профессора Сандерленд по уши.
Ему казалось даже, что он изменяет Джулии — но той, наверно, было бы все равно. К тому же профессор Сандерленд обитала в его новом мире, а Джулия осталась в том, прошлом. У нее, в конце концов, был свой шанс.
При новом распорядке он гораздо больше времени проводил с Элис и Пенни. Отбой для первокурсников был в одиннадцать, но им троим поневоле приходилось обходить это правило. Существовал, к счастью, один маленький класс — предание гласило, что он свободен от всяких следящих чар, без которых отбой наверняка бы не соблюдался. Возможно, его как раз и оставили для ситуаций такого рода. В душной, неправильной формы комнатушке без окон, куда преподаватели в ночные часы никогда не заглядывали, имелись стол, стулья и даже кушетка. Здесь и сидели Квентин, Элис и Пенни, когда их однокурсники отправлялись в постель.
Странная это была компания. Элис горбилась за столом, Квентин лежал на кушетке, Пенни расхаживал взад-вперед или усаживался на пол. Ненавистные книжки Поппер были заколдованы таким образом, что зеленели при правильном ответе и краснели от неправильного — но при этом не сообщали, где именно ты облажался, и это бесило.
А вот Элис всегда знала где. В их троице она выделялась неестественной гибкостью рук, обалденной памятью и ненасытностью к языкам. Пока ее товарищи еще брели через староанглийский, она уже резвилась в глубинах арабского, арамейского и церковно-славянского. Болезненная застенчивость так и осталась при ней, но к Пенни и Квентину она попривыкла настолько, что порой роняла пару полезных слов. Чувство юмора, как выяснилось, тоже ей было не чуждо, хотя шутила она в основном на церковно-славянском.
Пенни в любом случае ничего бы не понял: у него чувство юмора отсутствовало вообще. Свои упражнения он проделывал перед большим зеркалом в золоченой раме, на которое когда-то наложили забытое, почти выветрившееся заклятие; порой вместо Пенни в нем, как в телевизоре с плохо установленным кабелем, появлялся какой-то зеленый склон под пасмурным небом.
Пенни в таких случаях не прерывался и молча ждал, когда отражение восстановится. Квентину картинка с зеленым холмом почему-то действовала на нервы: ему мерещилось что-то страшное не то на самом склоне, не то глубоко под ним.
— Интересно, где находится это место в реальности, — как-то сказала Элис.
— Не знаю. Может, в Филлори, — предположил Квентин.
— Ты бы пролез сквозь зеркало — в книжках так всегда и бывает.
— А что? Может, все попробуем? Поучимся там месячишко, потом вернемся и все сдадим только так.
— Не говори только, что в Филлори будешь делать уроки. Это самое печальное, что я слышала в жизни.
— Народ, давайте потише, а? — Для панка Пенни был невероятно занудлив.
Настала зима — холодная, как всегда в долине Гудзона. Фонтаны замерзли, Лабиринт занесло снегом, древесные звери отряхивались. Трое избранных держались в стороне от остальных первокурсников — у Квентина лично не было ни сил, ни охоты противостоять чьей-то зависти или злобе. Внутри закрытого клуба «Брекбиллс» они образовали свой эксклюзивный клуб.
Квентин открывал в себе новые залежи трудолюбия. Им двигала, в общем, не жажда знаний и не желание оправдать доверие профессора Ван дер Веге. Он попросту испытывал знакомое извращенное удовольствие от тяжелой монотонной работы — то самое мазохистское наслаждение, которое побуждало его овладевать жонглированием, фараоновской тасовкой, съемом Шарлье и решать задачки по высшей математике еще в восьмом классе.
Нашлись старшекурсники, которые жалели трех марафонцев и возились с ними, как с хомячками в живом уголке: всячески их подначивали, приносили им после отбоя попить и поесть. Даже Элиот удостоил снабдить их нелегальными чарами и талисманами для борьбы с сонливостью и быстроты чтения. Трудно было понять, насколько они помогают; Элиот приобрел их у одного торговца-старьевщика, наезжавшего в Брекбиллс пару раз в год на старом фургоне.
Бессонный декабрь скользил мимо на тихих роликах. Работа утратила связь с какой бы то ни было целью, даже занятия с профессором Сандерленд потеряли для Квентина остроту. Ее великолепный бюст только попусту отвлекал его, мешая правильно расположить большой палец. Влюбленность перешла в депрессивную стадию: первая робкая страсть как-то сразу сменилась тоской по минувшему, так и не вылившись в настоящие отношения.
На лекциях профессора Марча Квентин дремал в заднем ряду, снисходительно презирая своих однокашников: они еще корпели над двадцать седьмым этюдом, в то время как он, преодолев головокружительные высоты пятьдесят первого, продолжал свое славное восхождение. Комнатушка, где они с Пенни и Элис занимались по ночам, сделалась ему ненавистна наряду с запахом кофе из сильно поджаренных зерен: он подумывал даже перейти на легкий амфетамин, принимаемый Пенни. Неприятный раздражительный тип, в которого он превращался, очень напоминал того Квентина, который, казалось, навеки остался в Бруклине.
Зато по уик-эндам, по крайней мере в дневное время, он мог работать где хотел. Большей частью он сидел у себя, но иногда взбирался по длинной винтовой лестнице в обсерваторию — почтенное, хотя и порядком устаревшее заведение на вершине одной из башен. Сквозь позеленевший купол торчал телескоп высотой с телеграфный столб, установленный где-то в девятнадцатом веке. Кто-то из персонала, нежно любивший этот музейный экспонат, до блеска начищал его медные сочленения.
В лаборатории было тепло и сравнительно малолюдно: мало кому хотелось туда карабкаться, притом что телескоп был днем бесполезен. Это гарантировало Квентину день блаженного одиночества, но в одну из суббот позднего ноября он понял, что не ему одному пришло это в голову. Когда он добрался до конца лестницы, люк был уже открыт.
Заглянув в круглую, полную янтарного света комнату, он точно оказался на какой-то чужой планете, до странности похожей на его собственную. Элиот стоял на коленях перед старым, драным оранжевым креслом — оно помещалось посередине, на вертящемся круге телескопа. Квентин не раз думал, кто его сюда притащил и зачем; здесь, конечно, не обошлось без магии, поскольку ни через люк, ни через маленькие окошки оно не пролезло бы.
Тот, кто сидел в кресле, был плохо виден, но Квентин вроде бы узнал одного ничем не примечательного второкурсника с прямыми темно-рыжими волосами — звали его, кажется, Эрик.
— Нет! — отрезал этот самый Эрик. — Ни в коем случае. — При этом он улыбался. Когда Элиот начал вставать, Эрик удержал его, но явно не грубой силой. — Ты знаешь правила, — сказал он, как будто обращаясь к ребенку.
— Ну пожалуйста… всего разок, а? — Квентин никогда не слышал, чтобы Элиот так канючил — и впрямь как ребенок — и никогда бы не подумал, что он на это способен.
— Ни в коем случае! — Эрик слегка надавил пальцем на длинный нос Элиота. — Сначала ты должен выполнить все, что положено, — и сними наконец эту свою рубашку.
Они, видимо, не впервые играли в эту игру. Ритуал, при котором присутствовал Квентин, не предназначался для посторонних.
— Хорошо, — капризно протянул Элиот, — хотя ничего плохого в ней я не вижу.
Тогда Эрик взял да и плюнул на эту рубашку, прямо Элиоту на грудь. Плюнул — и сам, кажется, испугался, не слишком ли перегнул. Дальнейшие действия Элиота Квентин рассмотрел хорошо: тот расстегнул ремень Эрика, повозился с ширинкой и спустил с него брюки, обнажив бледные ляжки.
— Эй, сучка, поосторожней, — предупредил Эрик — он не очень-то нежничал. — Ты знаешь правила.
Квентин сам не знал, почему после этого остался у люка — видно, просто оторваться не мог. Эмоциональный механизм Элиота открылся ему до мельчайших деталей. Как же он раньше не понял? Может, для Элиота это рутина — берет себе одного-двух мальчишек в год, а после бросает. Неужели он вынужден скрываться даже и в Брекбиллсе? Квентина где-то даже задевало, что Элиот вместо кого-то другого не обратился к нему… но разве он, Квентин, пошел бы на это? Нет, лучше уж так: отказа Элиот ему не простил бы.
Ни на чьем лице Квентин еще не видел такого голода, с которым Элиот взирал на предмет своих вожделений. Он вполне мог бы увидеть заглядывающего в люк Квентина, но ни разу не посмотрел в его сторону.
Квентин решил не ходить больше в обсерваторию.

Первый том «Практических упражнений» Амелии Поппер он закончил в ночь с воскресенья на понедельник, перед самым экзаменом. Осторожно закрыл книгу и посидел с минуту, глядя на переплет. Руки тряслись, голова плавала в невесомости, туловище налилось неестественной тяжестью. Он не мог больше оставаться в комнате для занятий, но и спать пока не хотел. Поднявшись с вихлястой кушетки, он объявил, что пойдет погулять.
Элис, к его удивлению, предложила пойти вместе с ним. Пенни стоял перед зеркалом, дожидаясь, когда зеленый холм сменится его стоической бледной физиономией, и на них не смотрел.
Квентин задумал пройти через Лабиринт и пересечь снежное Море до того места, откуда он появился в свой первый день. Посмотреть оттуда на темный Дом, подумать еще раз, почему пребывание здесь оказалось не таким уж и кайфом, а потом, достаточно успокоившись, отправиться спать. Полагая, что это точно так же можно сделать и вдвоем, он направился к выходящим на террасу стеклянным дверям.
— Не сюда, — сказала Элис. Если кто-то пытается открыть эти двери после отбоя, они включают тревогу в комнате дежурного преподавателя, объяснила она и показала Квентину безопасный боковой выход. Эта дверь, о которой он раньше не знал, пряталась за портьерой и выходила прямо в заснеженную живую изгородь.
Квентин был выше Элис дюймов на восемь, и почти все они приходились на ноги, но она шла с ним вровень. Преодолев Лабиринт при луне, они вышли в морозное Море. Глубина снега была примерно полфута, и они на ходу разгребали его ногами.
— Я сюда каждую ночь хожу, — нарушила молчание Элис, о которой одуревший от недосыпа Квентин успел позабыть.
— Каждую ночь? — тупо переспросил он. — Зачем?
— Да так… голову проветрить. — Ее дыхание белело в лунном морозном воздухе. — В башне для девочек думать трудно, такой там шум, а здесь тишина.
Странно, как легко ему было наедине с этой необщительной Элис.
— Тишина и холодина. По-твоему, они не знают, что ты нарушаешь режим?
— Знают, конечно. Фогг точно знает.
— На кой тогда…
— Выходить через боковую дверь? — Море расстилалось вокруг, как гладкая, подоткнутая по краям простыня. После недавнего снегопада здесь не ходил никто, кроме оленей и диких индеек. — Ему, по-моему, все равно, что мы выходим погулять ночью, но декорум все же следует соблюдать.
Дойдя до края луга, они оглянулись на Дом. В чьей-то учительской спальне на нижнем этаже горел одинокий огонь. Послышался крик совы, затянутая облаками луна стояла над самой кровлей — декорация прямо из стеклянного шара со снегом, который так и хочется потрясти.
Квентину вспомнились сцены из «Мира в футляре часов», где Мартин и Фиона разыскивают в зимнем лесу заколдованные Часовщицей деревья: у каждого из таких в стволе большой циферблат. Для злодейки эта Часовщица странный персонаж: ничего особенно плохого, по крайней мере при свидетелях, она не делает. Видят ее обычно издали, с книгой в одной руке и старинными часами в другой; иногда она разъезжает в позолоченном, громко тикающем часовом экипаже. Ее лицо всегда скрывает вуаль, и повсюду она оставляет за собой заколдованные часовые деревья.
Квентин прислушался: никакого тиканья, только что-то потрескивает в лесу.
— Отсюда я пришел в первый раз, летом, — сказал он. — Знать не знал, что есть такой Брекбиллс — думал, что очутился в Филлори.
Элис засмеялась, неожиданно громко и весело. С чего это вдруг?
— Извини… Господи, как я обожала в детстве эти книжки про Филлори.
— А ты откуда пришла?
— Вон оттуда. — Она показала куда-то в лес. — Только не через портал, как ты.
Ну еще бы. Элис, ясное дело, явилась сюда не так, как все остальные. Не иначе прибыла в призрачной кабинке для голосования или в огненной колеснице, влекомой фестралами.
— Меня ведь не пригласили, — с нарочитой небрежностью сказала она, но голос у нее дрогнул. — Мой брат здесь учился, и я тоже хотела, а приглашения все не было. На первый курс я уже опаздывала — я ведь на год старше тебя… Еще год, и у меня совсем не осталось бы шансов.
Квентин никогда бы не подумал, что она старше его.
— От Урбаны до Покипси я доехала на автобусе, а оттуда взяла такси, сколько дороги хватило. Ты заметил, что здесь совсем нет проезжих дорог? Ближайшая — это автострада штата Нью-Йорк. — Квентин впервые слышал от Элис такую длинную речь. — Вышла непонятно где, на обочине, и последние пять миль шла пешком. Заблудилась, ночевала в лесу…
— Как это в лесу? На земле?
— Надо было, конечно, палатку взять или что-то вроде. Я ничего не соображала тогда, истерика накатила.
— А брат разве не мог тебя встретить?
— Он умер.
Она сказала это чисто информативным тоном, но Квентин опешил. Надо же — брат, да еще и умерший… Значит, она не какое-нибудь волшебное существо?
— Слушай, Элис, это бессмысленно. Ясно же, что ты на курсе умнее всех.
Она отвела его комплимент нетерпеливым движением плеча, продолжая смотреть на Дом.
— Значит, ты пешком пришла? А они что?
— Не могли поверить. Считается, что самостоятельно Дом невозможно найти — тут ведь кругом тонны древнего волшебства. Если применить правильные чары, видно, что весь здешний лес пылает, будто его подожгли. А тут я заявляюсь, как бродяжка бездомная: в волосах прутья, да еще проревела всю ночь. Профессор Ван дер Веге сжалилась надо мной: напоила кофе и позволила сдать экзамен в индивидуальном порядке. Фогг не хотел, но она на него надавила.
— И ты прошла.
Элис опять повела плечом.
— Я все-таки не въезжаю: почему тебя не пригласили, как всех остальных?
Элис молчала, сердито глядя на затянутую дымкой луну. Щеки у нее стали мокрыми: наверно, Квентин нечаянно произнес вслух то, что не давало ей покоя с самого начала учебного года. Не он один чувствует себя здесь аутсайдером, с запозданием дошло до него. Элис не просто соперница, рвущаяся победить за счет его душевного равновесия. Она такой же человек с собственными чувствами и надеждами. У нее своя история и свои ночные кошмары. По-своему она такая же несчастная, как и он.
На них падала тень гигантской, косматой, заметенной снегом голубой ели. Мы ж Рождество пропустили, вдруг спохватился Квентин. Не по брекбиллсскому времени, а по реальному. Во всем мире Рождество два месяца как отпраздновали, а он и не вспомнил. Родители что-то такое говорили по телефону, но ему тогда было не до того. Интересно, что Джеймс и Джулия делали на каникулах? Они собирались все втроем ехать в Лейк-Плэсид — там у ее родителей домик.
До чего же ему тогда есть дело, раз даже Рождество ничего больше не значит? Опять пошел снег, запорашивая ресницы. На кой черт, если подумать, они так пашут? Ради знания? Ради власти? Сплошные абстракции. Настоящий ответ где-то рядом — вьется, да не ухватишь.
Элис поежилась и обхватила себя руками.
— Это все равно, как ты тут оказалась, — неуклюже проговорил Квентин. — Я рад, что ты с нами. Мы все рады. — Он обнял ее поникшие плечи. Она в ответ не прислонилась к нему, но и припадка, чего он опасался, с ней не случилось. — Пошли-ка назад, пока Фогг совсем не взбесился. Завтра у нас экзамен — если не выспишься, никакого удовольствия не получишь.

Экзамен сдавали утром, в третий понедельник декабря. Два часа на письменную часть, два на устную. Практических чар от Квентина почти не потребовалось. Сидя в пустом классе с тремя экзаменаторами — двумя брекбиллсскими и одной приезжей, говорившей то ли с германским, то ли со швейцарским акцентом, — он произносил заклинания на староанглийском, опознавал словесные формулы и разными пальцами выписывал в воздухе разной величины круги. С белого неба за окнами сыпал снег. Скукота, в общем, никакого адреналина.
Утром следующего дня каждому под дверь просунули результаты — на толстой кремовой бумаге, используемой обычно для свадебных приглашений. Квентин и Элис сдали, а Пенни нет.

ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК

В конце декабря всех распустили на каникулы. Квентин сам не знал, почему родной дом так пугает его, но потом понял. Не дома он боялся, а того, что его не возьмут обратно. Запрут дверь в тайный сад, и все. Сам он никогда ее не найдет среди плюща и сплошной каменной кладки — придется ему навсегда остаться в реальном мире.
В конце концов он все же отправился домой на пять дней. Знакомый домашний запах — смесь стряпни, масляных красок и пыльных ковров, — и отчаянно веселая мамина улыбка, и заросший радостный папа снова сделали его прежним Квентином, ребенком, который всегда будет жить в невыметенном углу его взрослой души. Он поддался старой иллюзии, говорившей: зачем тебе уходить куда-то? Это и есть твоя настоящая жизнь.
Но длилось это недолго. Разве мог он променять свою комнату в башне на старую бруклинскую спальню с облупившейся штукатуркой, зарешеченным окном и видом на крошечный огороженный кусочек земли? Безразличие и вежливое любопытство родителей были равно невыносимы ему. Он перешел жить в иной, сложный и загадочный мир за пределами их понимания.
Домой он прибыл в четверг, в пятницу послал эсэмэс Джеймсу, в субботу утром встретился с ним и Джулией на заброшенной пристани у Гоэнуса. Трудно сказать, чем им так нравилось это место: может быть, одинаковой удаленностью от всех трех домов и еще уединенностью. Сначала проходишь по упирающемуся в канал тупику, потом перелезаешь через железную загородку. Все, что находится у воды, имеет свою привлекательность, какой бы застойной и грязной эта вода ни была. Можно сидеть на бетонных надолбах и кидать гравий в подернутый радужной пленкой Гоэнус. На том берегу торчал сгоревший кирпичный склад — чье-то элитное жилье в будущем.
Квентин был рад повидать снова Джеймса и Джулию, но еще приятнее было смотреть со стороны на себя самого и отмечать, как он изменился. Брекбиллс исправил его. Он уже не тот лох, каким был в день своего ухода, не второй номер при Джеймсе, не надоедливый ухажер Джулии. При первых приветствиях и объятиях он обнаружил, что Джеймс для него больше не лидер, а любовь к Джулии, хоть и не прошла целиком, преобразилась в тупую, почти неощутимую боль; рана зажила, но осколок еще сидел в теле.
Он не подумал о том, что они-то, может, не так уж ему и рады. Квентин, конечно, исчез внезапно, без объяснений, но чтобы они сочли это таким уж обидным? Рассказывая о своем загадочном учебном заведении, в которое его непонятно как приняли, он не зацикливался на расписании и налегал больше на архитектуру. Джеймс и Джулия, слушая его, прижимались друг к дружке (в Бруклине был март), как пожилые супруги на лавочке в парке. Джеймс, дождавшись своей очереди, понес о проектах, о выпускном вечере, об учителях — Квентин про них за полгода ни разу не вспомнил. Прямо не верилось, что эта бодяга продолжается как ни в чем не бывало и Джеймс в ней видит какой-то смысл, не видя, как все изменилось. Когда магия делается реальной, все остальное реальность утрачивает.
А Джулия… что случилось с его тоненькой, веснушчатой Джулией? Может, он совсем ее разлюбил и впервые видит в истинном свете? Вроде бы нет. Волосы у нее отросли и лежат гладко — как-то она их выпрямила; под глазами круги, которых не было раньше. При нем она курила только на вечеринках, а теперь смолит только так, еле успевает бычки совать в полый железный столбик. Даже Джеймс, кажется, нервничает из-за нее, а она смотрит на них обоих с прохладцей, и черная юбка вьется вокруг ее голых коленок. После Квентин не мог припомнить, проронила ли она хоть слово за все это время.
Вечером, уже соскучившись по только что покинутому волшебному миру, он порылся на своей книжной полке и читал до трех ночи «Летучий лес». Эта книжка вообще-то не самая интересная в серии: там рассказывается о Руперте, самом бестолковом из Четуинов. Он и красивая, как принцесса, Фиона пробираются в Филлори через верхушку его любимого дерева и до конца истории ищут, откуда исходит тиканье, мешающее спать их другу сэру Пятниссу (леопарду с исключительно острым слухом).
Оказывается, во всем виноваты гномы: они опустошили изнутри целую гору и сделали из добытой меди огромнейшие часы (Квентин не замечал раньше, что у Пловера настоящий сдвиг на часах). В самом конце Руперт и Фиона зовут на помощь доброго великана, который попросту закапывает эти часы поглубже своей громадной мотыгой, умиротворив тем самым и леопарда, и гномов — они, как пещерные жители, не против жить под землей. Брат с сестрой навещают королевский замок Белый Шпиль, опять-таки устроенный как часовой механизм. Пружина, расположенная под ним, заводится от ветряных мельниц и кружит башни в медленном торжественном танце.
Квентин, побывав в Брекбиллсе и узнав кое-что о реальной магии, стал относиться к Пловеру намного критичнее. Зачем, собственно, гномам было сооружать такие часы? Развязка тоже не очень-то впечатляет: слишком похоже на «Сердце-обличитель» Эдгара По. Ничто не остается погребенным навечно. И где тот самый летучий лес, о котором говорится в заглавии? Где Эмбер и Амбер, могучие близнецы-овны, блюдущие порядок в волшебной стране? Вообще-то они редко показываются после того, как Четуины взяли их функции на себя — их главная задача, похоже, состоит в том, чтобы не давать детям задерживаться в Филлори слишком долго. Именно Эмбер и Амбер выдворяют Четуинов назад в Англию в конце каждой книги, к неудовольствию Квентина. Почему бы просто не разрешить им остаться, что в этом плохого?
Ясно, что Кристофер Пловер не имел о реальной магии никакого понятия. Он даже не англичанин: в аннотации на обложке сказано, что он родился в Америке, нажил состояние на мануфактурных товарах и переселился в Корнуолл в 1920-х, как раз перед биржевым крахом. Всю жизнь оставался холостяком, стал англофилом, произносил свою фамилию на английский лад — Плаввер — и обитал, как сельский сквайр, в огромном доме, набитом всяческим барахлом. (Только американский англофил и способен создать такой мир, как Филлори, — более английский, чем сама Англия.) Легенда гласит, что по соседству с ним действительно жила семья Четуин. Сам он всегда утверждал, что о Филлори рассказывали ему соседские дети, а он только записывал.
Но подлинная тайна «Летучего леса», многократно проанализированного как литературоведами, так и фанатами, заключена в его последних страницах. Как только Руперт и Фиона, разделавшись с тикающей проблемой, садятся пировать с сэром Пятниссом, его гибкой красавицей женой и пушистыми детишками, к ним является Мартин, старший из Четуинов, открывший Филлори в первой книге.
Мартину уже тринадцать — многовато для приключений в Филлори. В первых книгах это нестойкий характер, мгновенно переходящий от радости к унынию и обратно. В «Летучем лесу» он находится в депрессивной фазе и быстро ссорится с более стабильно жизнерадостным Рупертом. Они вопят и дерутся, как истые англичане, а клан Пятниссов наблюдает за этим с леопардовым юмором. Выйдя из боя, Мартин с оторванной пуговицей и выбившейся из брюк рубашкой кричит младшим, что это он открыл Филлори — ему и продолжать историю, а вовсе не им. И почему их всегда отправляют домой? Так нечестно: в Филлори он герой, а дома никто. Фиона ледяным тоном просит его не вести себя как ребенок, и Мартин уходит в чащу Темного леса, проливая скупые слезы английского школьника.
Уходит… и больше не возвращается. Филлори поглощает его навсегда. В последних двух книгах, «Тайное море» и «Блуждающая дюна», брат и сестры безуспешно ищут его (Квентину вспомнился умерший брат Элис). Квентин, как и большинство фанов, предполагал, что Пловер намеревался вернуть раскаявшегося Мартина назад в заключительной книге серии — но автор скончался, когда ему не было еще и шестидесяти. «Блуждающую дюну» он оставил в рукописи, и в его черновиках не нашлось ответа на эту загадку. Она, как в неоконченном романе Диккенса «Тайна Эдвина Друда», никогда не будет разгадана, и Мартин навсегда останется мальчиком, пропавшим без вести в сказочной стране Филлори.
Может быть, ответ содержался в «Волшебниках», той книге, которую Квентин держал в руках, но и она пропала бесследно. Он вывернул Дом наизнанку, допросил всех и каждого и был вынужден сдаться. Кто-то из Брекбиллса взял ее, выбросил, потерял… но кто и зачем? Может, это вообще была ненастоящая рукопись.
В воскресенье Квентин проснулся рано и понял, что с него хватит. Пора возвращаться к своей новой жизни. При минимальном чувстве вины он поведал родителям, что вообще-то договорился… богатый сосед по общежитию, лыжное шале в Нью-Гэмпшире… я понимаю, что дотянул до последнего, но ничего, если я? Новая ложь, но приходится изворачиваться, если ты тайный маг, да еще и несовершеннолетний. Через полчаса он уложил чемодан — почти все его вещи остались в колледже, — вышел на улицу и направился прямиком в заброшенный сквер.
Очень скоро он добрался до задней ограды, за которой виднелся соседний двор. Неужели этот сквер такой маленький? В прошлый раз он показался ему густым лесом. Некоторое время Квентин ходил взад-вперед, топтал сорняки с недогнившими тыквами и психовал. Что не так? Может, все дело в пропавшей рукописи — или он выбрал не то время дня?
Он зашел поесть в пиццерию. Хоть бы не попасться на глаза никому из знакомых — он сейчас должен держать путь на гору Алиби, штат Нью-Гэмпшир. Что делать, если фокус не получился? Он сидел с багажом в кабинке, смотрел на свое отражение — почему во всех пиццериях зеркальные стены? — и читал полицейскую сводку в бесплатном еженедельнике «Парк-Слоуп». Зеркала отражались в зеркалах; он не сразу заметил, что вокруг стало тихо, свет изменился, плитка под ногами превратилась в блестящий паркет. Подняв глаза, он увидел, что жует свою пиццу в гостиной первого курса.

На следующий курс их с Элис перевели без шумихи и торжественных церемоний. Второкурсники занимались в полукруглой аудитории, солнечной, но жутко холодной: окна, замерзшие изнутри, никогда не оттаивали. По утрам их учила профессор Птипуад, древняя гаитянка с легким приветом: она носила черную остроконечную шляпу и требовала, чтобы к ней обращались не «профессор», а «ведьма». Когда ей задавали вопрос, она, как правило, отвечала: «Никакой вред, делать что вы хотите», — но при наглядном показе ее коричневые узловатые пальцы оказывались еще ловчее, чем у профессора Сандерленд. ПЗ вел профессор Хеклер, длинноволосый немец чуть ли не семи футов ростом.
Подружиться с двумя новенькими никто не стремился. Квентин и Элис оказались как бы на необитаемом острове: первокурсники злились на них, второкурсники игнорировали. Элис перестала быть примой: на втором курсе имелись свои, в частности громогласная плечистая девушка с прямыми сальными волосами, Аманда Орлов, дочь пятизвездного генерала. Ее постоянно вызывали продемонстрировать то или это, и она орудовала своими ручищами так, точно кубик Рубика собирала: магия, похоже, силой извлекалась из воздуха.
Все кругом считали Квентина с Элис близкими друзьями, если не парой — и это, как ни смешно, в самом деле помогло их сближению. Им стало гораздо проще друг с другом с тех пор, как Элис открыла Квентину стыдный секрет своего появления в Брекбиллсе. После этого ночного признания она как-то раскрепостилась и все чаще говорила нормальным голосом, а не шепотом. Квентин все время ее поддразнивал, добиваясь, чтобы и она ему отвечала тем же. Они еще не были друзьями по-настоящему, но все к тому шло. Квентин чувствовал себя медвежатником, угадавшим после долгих кропотливых комбинаций первую цифру.
Быть изгоем ему надоело, и как-то в воскресенье он позвал гулять своего бывшего партнера Сурендру. Без особой цели они пошли через Лабиринт. Солнце светило, но холод пока не сдавал позиций. Зеленые стенки обледенели, в тени еще лежал снег. Сурендра, бенгалец по происхождению, был сыном очень богатого компьютерщика из Сан-Диего; только после близкого знакомства Квентин узнал, сколько сарказма таится за этой благостной круглой мордашкой.
По дороге к Морю к ним примкнула одна второкурсница, Гретхен. Эта стройная длинноногая блондинка вполне бы могла танцевать в балете, если бы не ее хромота, связанная с каким-то врожденным дефектом коленных связок.
— Привет, мальчики, — крикнула она, опираясь на трость.
— Принес черт хромую, — пробормотал Квентин.
Каждому встречному Гретхен спешила объяснить, что именно увечью обязана своим даром — если сделать операцию, она утратит магические способности. Никто не знал, правда ли это.
Они остановились на краю луга, не зная, куда, собственно, идти дальше и нужно ли им это в принципе: Гретхен и Сурендра не были раньше знакомы. Они немного поболтали об учителях, экзаменах и так далее. Сурендра, не знавший реалий второго курса, начинал дуться. Квентин запустил далеко в траву мокрый холодный камешек, совсем заморозив руку — он был без перчаток.
— Пошли вон туда, — сказала наконец Гретхен и сноровисто заковыляла по Морю. Квентин еле удерживался от смеха, глядя на это. Пройдя по узкой гравиевой дорожке сквозь голые тополя, они оказались на самом краю территории колледжа.
Квентин уже как-то видел это поле с квадратами, точно из «Алисы в Стране чудес». В длину оно было больше, чем в ширину, а квадраты площадью примерно в квадратный ярд имели разное покрытие: вода, камень, песок, трава и серебристый металл.
Травяные были аккуратно подстрижены, в водных отражалось синее небо.
— Это что? — спросил Квентин.
— Как это — что? — отреагировал Сурендра.
— Может, сыграем? — Гретхен перешла на ту сторону, где стоял белый высокий стул — как для спасателя на пляже или теннисного судьи.
— Так это игра?
— Ну ты даешь, — пробурчал Сурендра, сообразив наконец, что он знает нечто не известное Квентину. Гретхен обменялась с ним понимающим взглядом — она была из тех, кто сразу становится с незнакомцами запанибрата — и объявила торжественно:
— Это вельтерс!
— То есть игра, — мирно повторил Квентин, сокрушенный их общим презрением.
— Больше чем игра, — ответила Гретхен.
— Это страсть, — поддакнул Сурендра.
— Стиль жизни.
— Образ мышления.
— Могу объяснить, если у тебя есть в запасе лет десять. — Гретхен дохнула на руки. — Одна команда становится на одном конце, другая на другом, и каждая старается занять побольше квадратов.
— Как занять?
— С помощью ма-аагии! — зашевелила пальцами Гретхен.
— А метлы где? — только наполовину шутливо осведомился Квентин.
— Метел не полагается. Вельтерс больше похож на шахматы. Его придумали с миллион лет назад — сначала в учебных целях, по-моему, или как альтернативу дуэлей. Чтобы студенты не мочили друг дружку, им подсунули вельтерс.
— Вот было времечко.
Сурендра попробовал перескочить с места через водный квадрат, оступился и угодил каблуком в воду.
— Тьфу ты блин! Ненавижу вельтерс!
С верхушки вяза снялась ворона. Перистые облака за деревьями зажглись холодным розовым пламенем.
— Я уже пальцев не чую, — пожаловался Сурендра. — Пошли обратно.
Все молча, дыша на руки и потирая их, направились к Морю. К закату стало еще холоднее, деревья чернели на фоне неба — надо было спешить, чтобы успеть переодеться к обеду. Квентина одолевала предвечерняя грусть. Дикие индейки настороженно стояли на краю леса, как динозавры-велосирапторы.
Двое других стали задавать Квентину вопросы про Элиота:
— Вы с ним правда друзья?
— Да! Откуда ты вообще его знаешь?
— Не то чтоб друзья… он все больше тусуется со своими. — Квентин втайне гордился тем, что общественное мнение, пусть незаслуженно, связывает его с Элиотом.
— Ну да, с физиками, — подтвердил Сурендра. — Те еще лузеры.
— Почему они физики?
— Они все специализируются по физической магии. Дженет Уэй и толстый этот, Джош Хоберман.
Сурендра, дыша паром в темнеющем Лабиринте, объяснил, что на третьем курсе все студенты выбирают отрасль магии, по которой будут специализироваться — вернее, преподаватели им выбирают. Потом их делят на группы согласно выбранному предмету.
— Внутри этих групп они, как правило, и общаются. Физика — самая редкая дисциплина, снобизм так и прет, и потом Элиот… ну, ты знаешь.
Гретхен ухмылялась, нос у нее покраснел от холода. Они уже дошли до террасы; розовый закат отражался в стеклянных дверях.
— Нет, не знаю, — сухо ответил Квентин. — Может, скажешь, что имеешь в виду?
— Не знаешь?! — Гретхен в экстазе схватила Сурендру за руку. — Спорю, он из этих, из элиотовских…
В этот момент двери распахнулись, и на террасу как бешеный вылетел Пенни — без пиджака, в незаправленной рубашке, особенно бледный в наступающих сумерках. Сделав последний мелкий шажок, он замахнулся и врезал Квентину кулаком по лицу.

Драки в Брекбиллсе были почти неслыханным делом. Студенты сплетничали, интриговали, вредили друг другу на ПЗ, но физическое насилие? В Бруклине Квентин видел иногда, как дерутся, но это был не его стиль. Сам он никого не задирал, к нему, спасибо высокому росту, тоже не приставали, братьев у него не было — со времен начальной школы его еще ни разу не били.
Он успел разглядеть, как в стоп-кадре, кулак Пенни — огромный, точно комета, проходящая в опасной близости от Земли, — и его правый глаз полыхнул огнем. Квентин, отлетев назад, поднес руку к пострадавшему месту универсальным жестом человека, которому только что дали в глаз. Пенни без промедления нанес следующий удар; Квентин успел пригнуться и получил по уху.
— Какого черта? — заорал он. К выходящим на террасу окнам прилипли десятки заинтересованных зрителей.
Сурендра и Гретхен таращились на него в ужасе, раскрыв рты, как будто это он первый начал. У Пенни, видно, были свои понятия о технике кулачного боя: он подскакивал, бил по воздуху и мотал головой, как киношный боксер.
— Какого хрена ты вытворяешь? — снова завопил Квентин, испытывая не столько боль, сколько шок.
Пенни стиснул зубы, изо рта у него сочилась слюна, глаза смотрели неподвижно, зрачки расширились — Квентин читал где-то про такой взгляд. Увернувшись от очередного удара в голову, он обхватил Пенни за пояс. Они покачались, как пьяная вальсирующая пара, и врезались в кусты у террасы. Их тут же осыпало снегом. Квентин, превосходящий Пенни ростом и длиной рук, уступал ему в мышечной массе. Чуть погодя они наткнулись на каменную скамейку и рухнули — Пенни сверху.
Квентин треснулся затылком о камень, но вспышка боли пошла ему только на пользу: голова мигом очистилась от страха и большинства сознательных мыслей, точно кто посуду смел со стола. Освободившееся место заполнила слепая ярость.
Оба катались, держа противника мертвой хваткой и не давая ему ударить. Пенни рассадил обо что-то лоб. Квентину не терпелось продолжить бой стоя, сделать из гада котлету. Гретхен, пытаясь помочь ему и достать Пенни палкой, в итоге огрела его.
Оказавшись наверху, он почти уже высвободил кулак, но тут чьи-то сильные руки чуть ли не с нежностью обхватили его за грудь и оттащили назад. Окровавленный Пенни тут же взвился, как на пружинах, но целая куча народу отделила его от Квентина. Чары пали, драка закончилась.

Все последующее слилось в вереницу комнат и людей, которые что-то говорили ему и промокали его раны тампонами. Пожилая женщина с огромным бюстом — он видел ее впервые — обработала глаз зельем из кедра и тимьяна, а к затылку приложила что-то холодное. Под слова, которые она шептала на каком-то восточном языке, боль понемногу прошла.
По коридорам Брекбиллса он шел как в акваланге, тяжелый и невесомый одновременно. Вокруг шмыгали любопытные рыбы. Младшие смотрели на него с почтительным страхом, старшие от души веселились. Квентин решил, что ему тоже следует отнестись к этому с юмором, и чуть не заплакал, увидев соболезнующего Элиота. Оказалось, что драку, легки на помине, остановили именно физики, а Квентина от Пенни оттащил толстяк Джош Хоберман.
Он пропустил почти весь обед и пришел только к десерту — достойное завершение паршивого дня. Вопреки правилам, он сел, и никто ему не препятствовал. Все окружающее он видел как через плохо подобранные очки и слышал как через приставленный к стенке стакан. С чего вдруг Пенни на него кинулся? Они учатся не где-нибудь там, а в Брекбиллсе — зачем же вести себя как последняя сволочь?
Квентин собрался все-таки съесть что-нибудь, но первый же кусок шоколадного торта заставил его опрометью ринуться в туалет. Когда его вырвало, он ощутил на себе действие мощного гравитационного поля: стопа незримого великана вдавливала его в холодную грязную плитку.

Очнулся он — если это можно было определить словом «очнулся» — в незнакомой постели с сильной головной болью. Зрение не фокусировалось, мозг сомневался в собственной адекватности. В Брекбиллсе был лазарет, но Квентин раньше в нем не бывал, не знал даже, где он находится. В мир хворых и увечных его привел, видимо, еще один тайный портал.
Мягкие, прохладные женские пальцы что-то делали с его черепом.
Квентин откашлялся, ощутив горький вкус в горле.
— Я вас знаю. Вы работали в «Скорой помощи».
— Ты правильно употребил прошедшее время. Это был разовый выезд, но мне, признаться, понравилось.
— В тот самый день, когда я здесь оказался.
— В тот самый, — подтвердила она. — Хотела удостовериться, что ты попадешь на экзамен.
— А здесь вы что делаете?
— Так, захожу иногда.
— Я вас ни разу не видел.
— Потому что я не хочу, чтобы меня кто-то видел.
Потом он, вероятно, уснул, но женщина никуда не делась, и он продолжил с того же места:
— Мне нравится ваша прическа. — Ее волосы на этот раз были подняты кверху, и лицо выглядело немного иначе. В тот раз она показалась ему совсем молодой, но сейчас, внешне не изменившись, держалась скорее как женщина среднего возраста.
— Да… косички — это уж слишком.
— Тот человек умер на самом деле? Что с ним случилось?
— Ничего. — На переносице у нее прорезалась вертикальная черточка. — Просто взял и умер без особых причин — с людьми такое бывает.
— Я думал, вдруг это как-то связано с моим появлением здесь.
— Ложной скромностью ты не страдаешь. Перевернись на живот.
Квентин повиновался, и она смочила ему чем-то затылок. Ссадину защипало.
— То есть одно к другому отношения не имеет?
— Эта смерть означает не больше, чем любая другая. У меня все — выздоравливай, Квентин. Ты нам нужен в боевой форме.
Он опять лег на спину, закрыл глаза. Подушка успела остыть. Будь он в порядке, постарался бы все-таки докопаться, кто она и какую роль играет в его истории… или он в ее. Но он был далеко не в порядке.
— Тетрадь, которую вы мне дали… я ее, кажется, потерял. Не успел прочитать. — Потеря заключительной книги «Филлори» в нынешнем пограничном состоянии представилась Квентину непоправимой трагедией. Теплая слеза сбежала по щеке в ухо.
— Ты и не должен был, — успокоила его женщина. — Время еще не пришло. Она найдется, если как следует поискать — это я тебе, во всяком случае, обещаю.
О Филлори всегда говорили нечто подобное. Женщина положила что-то холодное на его пылающий лоб, и Квентин забылся.
Когда он снова пришел в себя, женщина исчезла, но рядом с ним кто-то был.
— У тебя сотрясение мозга, — сказал этот кто-то — его голос, как видно, и привел Квентина в чувство. Голос был чем-то ему знаком, и это неким образом успокаивало.
— Эй, Кью? Ты как, в себе? Профессор Моретти сказала, что у тебя контузия.
Голос принадлежал Пенни. Осознав это, Квентин разглядел на подушках его бледный лик — по ту сторону прохода и на одну койку ниже.
— Из-за этого тебя и рвало. Ты, наверно, стукнулся головой, когда мы кувыркнулись через скамейку. — Пенни больше не злился — куда что делось — и чирикал как нанятый.
— Я знаю, что стукнулся, — медленно выговорил Квентин. — Голова была моя, как-никак.
— На умственные способности, если тебе интересно, это не повлияет. Я спрашивал — Моретти сказала, что нет.
— Уже легче.
— Последовала долгая пауза. Где-то тикали часы. В «Блуждающей дюне», последней книге о Филлори, очень трогательно рассказано, как маленькая Джейн, самая младшая Четуин, простуживается и проводит неделю в постели, беседуя с Рисовальщиком на борту славного корабля «Летящий по ветру», а ухаживают за ней пушистые зайчики. Квентину всегда нравилась Джейн, умненькая и наделенная непредсказуемым юмором — не то что ее сладковатые, типа Дика и другой Джейн, братья и сестры.
Сколько сейчас времени, хотелось бы знать.
— А ты что, тоже потерпевший? — спросил Квентин. Он еще не решил, заключать с Пенни мир или нет.
— Я разодрал лоб об твой зуб, а еще ты боднул меня и сломал мне нос. Они починили его раствором Пуласки — сроду не слыхал, чтобы его применяли где-то, ну разве только ветеринары. На козьем молоке, представляешь?
— Я вообще не помню, что двинул тебя головой.
Часы отсчитали тридцать секунд.
— У тебя фонарь-то здоровый? — спросил Пенни. — Мне не видать.
— Не то слово.
— Да, надо думать.
Квентин осушил стакан с водой, стоявший на тумбочке, и снова упал на подушки. Что бы ни делала с ним мнимая парамедичка, излечился он явно не до конца.
— Пенни, чего это тебя повело меня бить?
— По-другому нельзя было. — Вопрос, судя по тону, его шокировал.
— Нельзя, значит. — Квентину показалось, что он не так уж и слаб. — И что я такого сделал?
— Что сделал? Да ничего. — Пенни говорил так, будто не раз репетировал эту свою финальную речь, но под пленкой спокойных слов закипала прежняя маниакальная злоба. — Тебе, например, не пришло в голову поговорить со мной, проявить хоть какое-то уважение. Ни тебе, ни твоей подружке.
Господи боже. Этого еще не хватало.
— Ты про кого это, неужели про Элис?
— Да брось ты. Сидите, переглядываетесь, смеетесь мне прямо в глаза. Я-то думал, что мы все будем делать вместе — можешь в это поверить?
Квентин узнал этот стиль. Его родители как-то раз сдали первый этаж одному коротышке, страховому агенту. С виду он был нормальный, а потом начал писать им записки, требуя, чтобы его прекратили снимать на камеру, когда он выносит мусор.
— Не будь идиотом, — сказал он. Позиция «я выше этого» тут не годилась — можно было заработать повторное сотрясение мозга. — Ты вообще-то задумывался, как выглядишь со стороны? Строишь из себя панка и полагаешь, что все после этого захотят общаться с тобой?
Пенни пытался сесть.
— Помнишь тот вечер, когда вы пошли погулять? Нет бы извиниться, или позвать меня, или там попрощаться — ушли, и все тут. А потом что? Вы сдали, а я нет. По-твоему, это честно? Чего ты, собственно, ждал?
Вот, значит, в чем дело.
— Нормально, Пенни. Ты, конечно, должен был дать мне в морду, раз экзамен не сдал. Почему бы тебе заодно не побить профессора Ван дер Веге?
— Я не позволю ноги об себя вытирать. — Голос Пенни звучал очень громко в пустой палате. — Неприятности мне не нужны, но если будешь нарываться, получишь снова. Думаешь, этот мир — твое личное фэнтези? Думаешь, можешь делать в нем все, что хочешь? Попробуешь меня опустить — получишь еще раз!
Они так орали, что Квентин не услышал, как в палату вошел декан Фогг в расшитом шелковом кимоно и диккенсовском ночном колпаке. Квентин сначала подумал, что он несет свечку, но потом разглядел, что светится его поднятый указательный палец.
— Довольно, — сказал он тихо.
— Декан Фогг! — воззвал, как к долгожданному голосу разума, Пенни.
— Я сказал, довольно. — Квентин ни разу не слышал, чтобы декан повышал голос — не случилось этого и теперь. Днем Фогг мог выглядеть как комический персонаж, но сейчас, ночью, в этом своем кимоно, казался таинственным, могущественным волшебником. — Будете говорить, только когда я задам кому-то вопрос, понятно?
Квентин, не зная, следует ли засчитать это как вопрос, молча кивнул. Голова у него разболелась еще сильнее.
— Да, сэр, — выпалил Пенни.
— Я достаточно наслушался об этом возмутительном инциденте. Кто был зачинщиком?
— Я, — тут же ответил Пенни, — сэр. Квентин здесь ни при чем.
Квентин счел за лучшее промолчать. Пенни, конечно, полный кретин, но у него есть свои кретинские принципы, и он за них держится.
— Да, конечно — просто твой нос нечаянно подвернулся под его лоб. Намерены продолжать в том же духе?
— Нет, сэр.
— Нет.
— Хорошо. — Скрипнули пружины — декан сел на незанятую кровать. — Во всем этом происшествии меня радует только одно: что ни один из вас не применил магию против другого. Вы пока недостаточно много знаете, чтобы понять смысл моих слов, но со временем поймете, что магия открывает путь мощнейшей энергии, для управления которой требуется холодный, бесстрастный ум. Тот, кто действует в гневе, вредит себе самому гораздо больше, чем своему противнику. Некоторые чары, если потерять над ними контроль, овладевают человеком и превращают его в ниффина, в дух, в сгусток волшебной энергии.
Фогг взирал на них обоих с суровой сдержанностью — фу-ты, как театрально. Квентин упорно смотрел в потолок, обитый листами жести. Совесть трепыхалась внутри, как огонек сальной свечки. До того, как лезть в драку, надо было просто сказать: брось, Пенни, кончай дурью маяться.
— Послушайте меня, — снова заговорил декан. — Большинство людей слепы к магии. Мир для них пуст, жить им скучно, и с этим ничего не поделаешь. Тоска гложет их, делая мертвецами задолго до физической смерти. Вам же выпало великое счастье жить в мире магии, и если вы хотите поскорей умереть, то можете сделать это многими способами, не убивая друг друга.
— Нас накажут, сэр? — спросил Пенни, когда Фогг встал.
Накажут? Парень, похоже, забыл, что здесь не средняя школа. Декан задержался у двери — его светящийся палец начинал гаснуть.
— Да, Пенни. Шесть недель будешь мыть посуду после обеда и ланча, а если подобное повторится, тебя исключат. Что до тебя, Квентин… — декан помолчал немного, — учись себя контролировать. В будущем такие проблемы мне не нужны.
Дверь за Фоггом закрылась. Квентин перевел дух, закрыл глаза, и палата, снявшись с причала, поплыла в море. Может, Пенни влюбился в Элис, предположил он без особого интереса.
— Обалдеть, — сказал, как маленький, Пенни — перспектива ходить полтора месяца с пальцами, сморщенными от горячей воды, кажется, не особо его волновала. — Слышал, что он сказал про магию, которая овладевает тобой? Ты знал?
— Пенни, слушай сюда. Во-первых, ирокез у тебя идиотский. Во-вторых: не знаю, как там принято у тебя дома, но если ты снова выкинешь такое, из-за чего меня могут послать назад в Бруклин, сломанным носом дело не ограничится. Я тебя, сволочь, убью в натуре.

ФИЗИКИ

Прошло полгода, настал сентябрь. Квентин и Элис, только что перешедшие на третий курс, пытались проникнуть в викторианский флигель примерно в полумиле от Дома. Белый миниатюрный домик с серой двускатной крышей мог служить людской, коттеджем для гостей или просто складом садовых орудий.
Чугунный флюгер в виде свиньи показывал что угодно, кроме направления ветра. В окнах ничего нельзя было рассмотреть, но Квентину чудились внутри голоса. Стоял этот коттедж на краю сенокосного луга.
Осеннее солнце светило высоко на послеполуденном небе. Заржавленный сельскохозяйственный агрегат потонул в траве, для косьбы которой предназначался.
— Да фигня. Постучи еще раз.
— Сам стучи. — Элис чихнула. — Я уже двадцать… — Она снова чихнула — у нее была аллергия на пыльцу трав.
— Будь здорова.
— Двадцать минут стучу. Спасибо. — Она высморкалась. — Они там, просто открывать не хотят. И что теперь, спрашивается, делать?
— Не знаю, — подумав, ответил Квентин. — Может быть, это тест.
В июне, после сдачи экзаменов, второкурсников стали вызывать по одному в класс для ПЗ. Каждый оставался там часа по два, если не дольше — процедура длилась три дня, и все веселились, как в цирке. Почти все студенты — а возможно, и преподаватели тоже — относились к принципу специализации очень неоднозначно. Выбор дисциплины насильственно делил студентов на узкие группы, которые из-за слабости теоретической базы изучали, в общем, одни и те же предметы. Но традиция есть традиция — магическая бар-мицва, как выражалась Элис.
Ради такого случая лабораторные шкафы опустошили, уставив столы старинными приборами из дерева, серебра, латуни и мутных стекол. Чего там только не было: колбы, мензурки, калибры, часы, лупы, запыленные склянки с колеблющейся ртутью и другими, не столь узнаваемыми субстанциями. Брекбиллс использовал в основном викторианскую технологию — и не только из любви к старине; электроника, сказали Квентину, которая делалась в присутствии магических сил, становится непредсказуемой.
Руководила цирком профессор Сандерленд. Квентин как мог избегал ее после того репетиторского кошмара и почти излечился: желание запустить руки в ее волосы мучило его уже меньше.
— Одну минуточку! — весело сказала она, укладывая в бархатный футляр серебряные, острые на вид инструменты. — Так, хорошо. — Она защелкнула замочек футляра. — Все в Брекбиллсе наделены магическими способностями, но каждый имеет индивидуальную склонность к какой-то отдельной отрасли магии, — протараторила она, как демонстрирующая спасательную технику стюардесса. — Это зависит от места рождения, от фазы луны и погоды в тот момент, от склада вашей личности и массы других деталей, в которые мы не будем пока вникать. Профессор Марч с удовольствием предоставит вам список примерно из двухсот факторов; специализация, мне кажется, его специальность.
— А ваша?
— Она связана с металлургией. Еще вопросы?
— Да. Зачем нужно это тестирование? Нельзя разве определить дисциплину по дате рождения и всему прочему?
— Можно — теоретически. На практике это тот еще геморрой. — Она с улыбкой заколола свои светлые волосы, и угасшая было страсть вновь пронзила Квентину сердце. — Действовать методом индукции куда проще.
Вложив по бронзовому скарабею в каждую руку Квентина, она попросила его прочитать наизусть алфавит — сначала греческий, потом древнееврейский (здесь не обошлось без подсказок). Все это время она рассматривала его в нечто похожее на складной телескоп. Чувствуя, как потрескивают и жужжат от ее чар бронзовые жуки, Квентин боялся, что они вот-вот задрыгают ножками. Иногда она просила его повторить ту или иную букву, одновременно подкручивая прибор.
— Так-так… — Она поставила перед ним сосенку-бонсай. Квентин смотрел на деревце то под тем углом, то под этим, пока оно не взъерошило иголки под несуществующим ветром. Сандерленд отошла в сторону, посовещалась с растением и объявила:
— Одно ясно: ты не ботаник.
За час она провела с ним еще дюжины две разных тестов, далеко не все из которых он понимал. Сначала базовые чары первого курса оценивались с помощью целой батареи приборов, затем Квентину пришлось читать заклинание перед часами, где одна из семи стрелок невероятно быстро двигалась в обратную сторону. Это испытание исторгло у профессора тяжкий вздох. Несколько раз она снимала с полок объемистые тома и долго в них рылась.
— М-да… интересный случай.
Жизнь — это цепь унижений, подумал Квентин.
Он раскладывал на кучки перламутровые пуговицы разной формы и цвета, а профессор наблюдала за его отражением в серебряном зеркале. Затем она решила исследовать его сны и дала ему выпить глоток шипучего, отдающего мятой зелья.
Сны, как видно, не открыли ей ничего нового. Она долго, подбоченясь, смотрела на Квентина. Потом улыбнулась, заправила за ухо прядку волос и сказала:
— Поставим эксперимент.
Переходя от окна к окну, она начала закрывать пыльные деревянные ставни. Потом убрала все с грифельной столешницы, села, накрыла юбкой колени и пригласила Квентина сесть на другой стол, напротив.
— Сделай так, — сказала она, вскинув руки на манер дирижера. Под мышками у нее проступили некрасивые потные полукружия. Квентин сделал.
Вслед за ней он проделал серию жестов, знакомых ему по задачнику Поппер — новой была только последовательность, в которой они выполнялись. Сандерленд шептала какие-то слова, но он их не слышал.
— Теперь так. — Она воздела руки над головой.
Когда Квентин сделал то же самое, из его пальцев посыпались крупные белые искры — можно было подумать, что они сидели в нем всю его жизнь, только и дожидаясь, чтобы он сделал правильное движение. Они порхали по темной комнате, отскакивали от пола и гасли. Руки у него стали теплыми, ладони покалывало.
Испытывая почти до боли острое облегчение, Квентин попробовал снова, но из пальцев вылетело всего несколько искр, а на третий раз — только одна.
— И что это значит? — спросил он.
— Понятия не имею, — ответила Сандерленд. — Остаешься под вопросом — на будущий год опять попытаемся.
— На будущий год? — повторил разочарованный Квентин. Сандерленд принялась открывать ставни, и он прищурился от хлынувшего в комнату солнца. — А до тех пор что мне делать?
— Ждать. Так бывает — не нужно придавать этому слишком большого значения. Пригласи, пожалуйста, следующего — мы уже отстаем от графика, а теперь только полдень.

Лето тянулось медленно. В Бруклине, куда Квентин отправился на каникулы, была, разумеется, осень — бурая листва устилала улицы, раздавленные плоды гинкго пахли блевотиной.
Он скитался по родному дому как призрак. Материализация требовала усилий, и родители выглядели слегка удивленными каждый раз, когда фантомный сын требовал их внимания. Джеймс и Джулия уехали в колледж, и он подолгу гулял в одиночестве. Навещал разветвленный, извилистый канал Гоэнус, ярко-зеленый от воды из отопительных труб. Кидал тяжелый и какой-то неживой мяч в корзинки без сеток на пустых дворах с застоявшимися в углах лужами. Настоящая жизнь осталась совсем в другом месте. Он обменивался электронными письмами с Элис, Элиотом, Сурендрой, Гретхен. Листал заданную на лето «Историю магии», написанную еще в XVIII веке. Книга, хотя и казалась снаружи тонкой, насчитывала благодаря некой библиотечной магии 1832 страницы.
Но настал ноябрь, и в учебном пособии обнаружился кремовый плотный конверт. Карточка с тисненым гербом Брекбиллса предписывала вернуться обратно в шесть часов вечера через узкий, всегда пустой переулок у Первой Лютеранской церкви в десяти кварталах от дома.
В назначенное время он явился по указанному адресу. Солнце в это время года закатывалось в четыре тридцать, но погода была неожиданно мягкая, почти теплая. Квентин стоял у входа в переулок, боясь, что из церкви выйдет какой-нибудь сторож и скажет, что здесь стоять не положено — или, того хуже, предложит ему духовную помощь. Мимо, тихо шурша, пролетали машины. Никогда он еще не был так уверен, что Бруклин — единственная существующая реальность, а все случившееся с ним за последний год только доказывает, что скука повседневного бытия окончательно сорвала ему крышу. Две дорожные сумки, поставленные бок о бок — темно-синие с шоколадной окантовкой, брекбиллсские цвета — занимали всю ширину переулка. Квентина мучило сознание, что через тридцать секунд он упрется в тупик на другом конце.
Но тут на него пахнуло теплым ароматным воздухом позднего лета. Застрекотали сверчки, и он, схватив тяжелые сумки, бегом помчался в зеленый, открывшийся ему простор Моря.

И вот теперь, в первый день учебного года, они с Элис осаждали белый коттедж, где каждый вторник собиралась группа физической магии.
Элис зачислили туда еще на консультации благодаря ее способности манипулировать светом — такие маги назывались фосфоромантами. Квентина в эту группу, самую малочисленную из всех, воткнули временно, до прояснения его подлинной специальности. Первый семинар назначили на 12.30, и они пришли вовремя, но сейчас было почти уже пять часов. Они замаялись от жары и жажды, но сдаваться не собирались. Требовалось, похоже, как-то войти в этот дом, чтобы стать полноправными физиками.
Они уселись в тени развесистого бука, равнодушного к их стараниям. Серый корень горбом выпирал между ними.
— Что предлагаешь? — скучным голосом спросил Квентин. В предвечерних лучах плясали пылинки.
— Не знаю. — Элис чихнула в очередной раз. — А ты?
Квентин выдернул пару травинок. Из дома донесся смех. Если в виду имелся какой-то пароль, они его не нашли, хотя битый час просвечивали дверь разными спектрами, от инфракрасного до гамма-лучей. Ничего не добившись, они стали отколупывать краску, и Элис применила графологические чары к структуре дерева — снова безрезультатно. Попытка взломать замок с помощью чар-отмычек тоже успеха не принесла. Наколдованный совместно топор, противоречивший всем мыслимым правилам, даже не поцарапал проклятую дверь. Может, она вообще иллюзорная, предположила Элис — но дверь и на вид, и на ощупь была настоящая, и они не могли определить, какие чары ее охраняют.
— Нашли себе Гензеля и Гретель с пряничным домиком, — пробурчал Квентин. — Чуял я, что физики крутые ребята.
— Через час обед, — заметила Элис.
— Я не пойду.
— Сегодня барашек под розмарином, картофель дофин… — Эйдетическая память Элис удерживала и такие детали.
— Может, устроим свой семинар, снаружи?
— Да уж, это их впечатлит, — фыркнула Элис.
Сено на лугу убрали, оставив только края; от огромных коричнево-желтых стогов падали длинные тени.
— Ты кто у нас, фотомант?
— Фосфоромант.
— И что сие означает?
— Сама пока точно не знаю. Летом практиковалась в фокусировании, рефракции и прочем. Если направить свет в обход какого-нибудь предмета, тот делается невидимым, но хотелось бы сначала понять почему.
— Покажи что-нибудь.
— Я почти ничего не умею, — тут же застеснялась она.
— Да ладно тебе. У меня вон даже специальность определить не смогли — я нифиганемант.
— Это временно. Искры же ты пускал.
— Нечего прикалываться над моими искрами. Давай, сделай предмет невидимым.
Она скривилась, но все-таки привстала, подняла руку, растопырила пальцы. Они стояли на коленях лицом к лицу, и он вдруг обратил внимание на полную грудь под тонкой, с высоким воротником блузкой.
— Следи за тенью. — Элис пошевелила пальцами, и тень от ее руки вдруг исчезла, рассыпавшись радужными огнями.
— Здорово.
— Где там. Жалкое зрелище. — Она отряхнула руку от чар. — Невидимой должна стать вся рука, но получается только с тенью.
Вот она, физическая магия, встрепенулся Квентин. Это тебе не танцы с древесными феями, тут нужна грубая сила.
— А наоборот можешь? Навести луч, как через увеличительное стекло?
Элис тут же сообразила, к чему он клонит.
— Гмм… кажется, у Калвча и Оуэна что-то про это есть. Локализация, стабилизация.
Сложив большой и указательный пальцы колечком, она проговорила в него пять длинных слов. Свет внутри кольца заколебался, искажая попавшие в фокус траву и листья, и свелся в ослепительно-белую точку. Квентин отвел глаза. Элис переместила руку, и земля внизу задымилась.

— Если меня вышибут из Брекбиллса по твоей милости, я убью тебя, понял? В самом буквальном смысле: сделаю так, чтобы ты умер.
— Смешно. Когда Пенни меня ударил, я ему сказал то же самое.
— Ты сказал, а я сделаю.
Они с Элис решили прожечь дверь коттеджа. Если это тест, рассудил Квентин, его надо пройти — не важно, каким именно способом. Правил им не сообщили, поэтому о нарушении речь не идет. А если весь дом заодно сгорит, так Элиоту с его компашкой и надо.
Действовать приходилось быстро: солнце уже слабело, и нижний его ободок близился к деревьям за лугом. Стало немного прохладнее; в коттедже зажегся свет и, как показалось Квентину, хлопнула пробка.
Элис подняла округленные руки над головой, словно удерживая большую корзину. Магическое увеличительное стекло, созданное ею таким образом, насчитывало в диаметре дюжину ярдов, и верхний его край приходился вровень с буком, выше трубы коттеджа. Квентин определял его границы по дифракции воздуха. На точку накала невозможно было смотреть.
Когда Элис стала в пятидесяти ярдах от двери, Квентин, держа руку щитком, стал выкрикивать указания:
— Выше! Ага… помедленнее! Еще! Все, хорош!
Жар коснулся его лица, запахло дымом и тлеющей краской. Эту дверь явно не позаботились заговорить от огня. Они боялись, что закатное солнце будет плохим помощником, но канавка в дереве успешно росла. Дверь решено было резать по горизонтали, и луч прожигал ее если не насквозь, то близко к тому. Хуже было то, что Элис нетвердо держала цель: однажды луч отклонился и прожег ямку в стене.
— Чувствую себя полной дурой, — сказала она. — Как там дела?
— Нормально!
— Спину больно. Долго еще?
— Нет! — соврал Квентин — оставалось еще около фута.
Элис, компенсируя убывающую энергию солнца, расширила радиус. Квентин, не знавший толком, что она шепчет — заклинания или ругательства, — заметил, что за ними, прервав вечернюю прогулку, наблюдает седовласый профессор Бжезинский. Он специализировался по зельям, вечно ходил с пятнами на штанах и в прошлой жизни экзаменовал Квентина посредством развязывания узлов. Бжезинский держался очень прямо, носил толстые свитера и курил трубку в стиле электронщика 50-х годов.
Ну все, подумал Квентин, прощай колледж. Однако профессор всего лишь вынул трубку изо рта, сказал «продолжайте» и ушел назад к Дому.
Минут через десять Элис разрезала дверь до конца и тем же манером вернулась обратно. Разрез светился багровым огнем.
— Ты испачкался, — сказала она и стерла со лба Квентина сажу.
— Может, еще разок пройтись, для пущей уверенности? — Идей у него больше не было — будет плохо, если не сработает эта. Не ночевать же здесь, в самом деле, и в Дом побежденными тоже не хочется возвращаться.
— Света недостаточно. — Элис, похоже, совсем обессилела. — Под конец линза расширилась где-то до четверти мили. Если взять еще шире, она начинает рушиться по краям.
Четверть мили? Сильна подруга.
В животе у него урчало, небо наливалось густой синевой, обгоревшая дверь выглядела хуже, чем он полагал. Элис провела обратный разрез нечетко, канавка местами двоилась. Если они напортачили, она его точно убьет.
— Ну что, вышибать?
Элис задумчиво сморщилась.
— А вдруг за ней кто-то есть?
— Тогда сама говори, что делать.
— Не знаю… — Она потрогала канавку там, где та успела остыть. — Почти насквозь, кажется.
На двери имелся молоток в виде руки, держащей чугунный шар.
— Ладно, отойди.
Господи, только бы получилось. Квентин уперся в дверь ногой, испустил вопль, как восточный единоборец, и вложил всю свою тяжесть в удар молотком. Верхняя половинка двери рухнула, не оказав никакого сопротивления, а он по инерции плюхнулся на дорожку.
В теплом свете, льющемся из коттеджа, обрисовалась девушка с четвертого, кажется, курса. Держа в руке бокал с красным вином, она смотрела на Квентина без всяких эмоций. Элис, прислонившись к стене, заливалась беззвучным хохотом.
— Обед почти готов, — сообщила девушка. — Элиот сделал соус аматричьяна. Гванчиале мы не достали, но, по-моему, и обычный бекон сойдет — как вы думаете?

В камине, несмотря на теплый вечер, трещал огонь.
— Шесть часов двадцать минут, — из кожаного клубного кресла сказал толстый парень с волнистыми волосами. — Почти норма.
— Назови им свое время, Джош, — предложила девушка — звали ее, кажется, Дженет.
— Двадцать тридцать одна. Самая длинная ночь в моей жизни. Не рекорд, но близко к тому.
— Мы думали, он уморит нас голодом. — Дженет, разлив по двум бокалам оставшееся в бутылке вино, подала их Элис и Квентину. На полу стояли еще две пустые бутылки, но непохоже было, что физики сильно наклюкались.
Происходило все это в порядком запущенной, но уютной библиотеке. На полу лежали истершиеся ковры, единственным освещением служили камин и свечи. Внутри дом был просторнее, чем казался снаружи, и в нем было прохладно, как и положено осенью. Книги, не поместившиеся на полках, лежали штабелями в углах и на каминной доске. Ценная, но разрозненная мебель нуждалась в ремонте, на стенах между книжными шкафами висело то, что обычно видишь во всех частных клубах: африканские маски, унылые пейзажи, застекленные ящички с картами, медалями и усохшими трупиками экзотических ночных бабочек, добыча коих определенно стоила больших сил и расходов.
Физиков, включая новеньких, было только пять человек. Элиот рылся на полке и произносил монолог на предмет теории магии, делая вид, что не замечает пришельцев.
— Динь-Динь, у нас гости, — сказала Дженет. — Пожалуйста, повернись к нам лицом. — Худенькая, оживленная, с анахроничной стрижкой под пажа, она была самой говорливой из них: Квентин часто слышал ее голос как в Лабиринте, так и в столовой.
Элиот, перестав бубнить, выполнил ее просьбу. На нем был кухонный фартук.
— Привет, — произнес он в тот же момент. — Рад, что вам удалось. Ты, как я понял, сожгла нашу дверь, Элис?
— С помощью Квентина.
— Мы смотрели на вас в окно, — сказал Джош. — Повезло вам, что Бжезинский вас не накрыл с топором.
— А как было бы правильно? — спросила Элис. — Наше решение, конечно, сработало, но должен быть лучший способ. — Она застенчиво пригубила свой бокал, осмелела и глотнула как следует.
— Нет такого, — ответила Дженет. — В том вся и суть: физическая магия требует тяжелой, грязной работы. Засчитывается все, лишь бы дом уцелел — хотя снос, вероятно, тоже бы засчитали.
— Ну а ты, например, как вошла?
— Заморозила дверь, потом раздробила. Моя специальность — холодные технологии. Потратила шестьдесят три минуты, и это рекорд.
— Раньше достаточно было сказать по-эльфийски «друг», — вставил Джош, — но сейчас Толкин стал слишком читаемым автором.
— Элиот, дорогой… не пора ли обедать? — Тон, которым Дженет к нему обращалась, представлял собой странную смесь нежности и презрения. — А ты, Джош, сделал бы что-нибудь — комары налетят, — показала она в сторону раскуроченной двери.
Квентин, еще не пришедший в себя, потащился за Элиотом на кухню, опять-таки более просторную и лучше обставленную, чем можно было предположить снаружи: высокие белые шкафы до самого потолка, рабочие столы из мыльного камня, холодильник выпуска примерно 50-х годов. Элиот плеснул вина из собственного бокала в кастрюльку с красным соусом, стоящую на плите.
— Никогда не пользуйся при стряпне вином, которое не годится также и для питья. Хотя это предполагает, что на свете все-таки есть вино, которое я не стал бы пить.
То, что он игнорировал Квентина весь прошлый учебный год, его, кажется, ничуть не смущало.
— Значит, этот дом ваш? — Квентин, даже влившись в группу официально, не хотел показывать, как сильно стремился к этому.
— В общем, да — а теперь и твой.
— И что, у всех дисциплин есть свои клубы?
— Это не клуб. — Элиот плюхнул спагетти в кастрюлю с кипятком и стал размешивать. — Они варятся не больше минуты.
— Что же это тогда?
— Хорошо, пусть будет клуб, но мы его называем Коттеджем. Мы проводим здесь семинары, пользуемся библиотекой — она весьма недурна, — а в спальне наверху Дженет иногда пишет свои картины. Никто, кроме нас, не может сюда войти.
— А Фогг?
— Фогг может, но ему незачем это делать. Еще Бигби… ты знаешь Бигби, не так ли?
Квентин потряс головой.
— Не знаешь Бигби? — осклабился Элиот. — Боже. Ты полюбишь его, даю слово.
Попробовав соус, он добавил в него столовую ложку сливок. После помешивания соус стал светлее и загустел. Элиот кухарил с небрежной уверенностью.
— У всех групп есть свое помещение. У натуралистов дурацкий домик на дереве, у иллюзионистов такой же коттедж, как у нас, но только им известно, где он находится. Чтобы попасть туда, надо его найти. У бедных чистонаучников только библиотека, у целителей клиника…
— Элиот! — позвала из комнаты Дженет. — Мы тут с голоду умираем. — Интересно, как там Элис, подумал Квентин.
— Сейчас, сейчас! Надеюсь, ты не против пасты — я больше ничего не готовил. Есть еще брускетта — или была. Вина, во всяком случае, вдоволь. — Элиот слил спагетти в раковину и вывалил в соус. — Люблю готовить. Не будь я магом, стал бы, наверно, шеф-поваром. Какое облегчение после всей этой невидимой, неосязаемой фигни, верно? Ричард — вот был кулинар. Не знаю, помнишь ли ты его, он закончил в прошлом году. Высокий такой. Зубрила ужасный, стыдно было за него перед Бигби, но готовил отменно. Возьми, пожалуйста, вон те две бутылки и штопор.
Стол в библиотеке застелили белой скатертью. С двумя серебряными канделябрами и сборной коллекцией столового серебра, граничившего местами с холодным оружием, он выглядел почти презентабельно. Еда, хотя и простая, была вполне годной — Квентин только сейчас понял, как он проголодался. Дженет — неясно, магически или вручную — укоротила длинный семинарский стол до размеров обеденного.
Дженет, Джош и Элиот трепались о предметах, учителях, о том, кто с кем спит и кто с кем хотел бы, а также без конца сравнивали одних студентов с другими. Эти трое, почти все время проводившие вместе, были связаны взаимным доверием и любовью и знали, как показать достоинства и скрыть недостатки друг друга. Квентин слушал, помалкивал и налегал на еду. Надо же — они обедают в собственной столовой, как взрослые. В этом все дело: раньше он был аутсайдером, а теперь по-настоящему влился в жизнь колледжа. Это и есть подлинный Брекбиллс, тайное теплое сердце тайного мира.
Физики завели спор о том, что будут делать после окончания колледжа.
— Я, думается, поселюсь на уединенной горной вершине и побуду отшельником, — сказал Элиот. — Отращу бороду, и люди будут приходить ко мне за советом, как в мультиках.
— За советом, говоришь? — хмыкнул Джош. — Вроде того, что такое «черный галстук» и может ли считаться таковым черный костюм?
— Хотела бы я посмотреть, как ты будешь отпускать бороду, — вставила Дженет. — Какой ты все-таки эгоцентрик — неужели у тебя нет желания помочь людям?
— Каким еще людям? — искренне удивился Элиот.
— Бедным! Больным! Неспособным к магии!
— А они, эти люди, хоть что-нибудь сделали для меня? Меня обзывали педрилой и засовывали в мусорный ящик, потому что я один в пятом классе носил брюки со стрелкой.
— Надеюсь, что винный погреб у тебя на вершине будет, — раздраженно бросила Дженет. — Или, еще лучше, бар со всеми напитками. Ты ж и восьми часов без выпивки не протянешь.
— Я сварю простое, но крепкое пойло из местных ягод и трав.
— А химчистка?
— Да, это проблема. Можно применить магию, но результат будет не совсем тот. Лучше, пожалуй, жить в «Плазе», как Элоиза.
— Вот скука-то, — буркнул Джош. — Давайте займемся огненными фигурами.
Он стал у большого картотечного шкафа. Каждый ящичек этой библиотеки в миниатюре был снабжен ярлычком, от Айланта на левом верхнем до Цукини на правом нижнем. Огненные фигуры Харпера оказались бесполезной, но захватывающей игрой: пламя свечей преобразовывалось в каллиграфические знаки, которые держались в воздухе миг и сразу же гасли. Все наперебой манипулировали осиновым прутиком, стремясь к вершинам сложности и непристойности. Занавески при этом воспламенялись (явно не в первый раз), и их приходилось тушить.
Когда они пресытились каллиграфией, Элиот принес узкую, хищного вида бутылку граппы. Огненную забаву пережили всего две свечи, но заменять остальные никто не стремился. Время было позднее, второй час. Физики сумерничали в уютном молчании, Дженет растянулась на ковре, положив ноги на колени Элиоту. Интимность между ними удивляла Квентина, знавшего о сексуальных предпочтениях Элиота.
— Значит, мы теперь полноправные физики, без всякой инициации? — Огненное семечко граппы, пустив корни в груди, разрасталось в крепкое дерево хорошего самочувствия. — Нас не будут клеймить или там брить, не знаю?
— Только по желанию, — сказал Джош.
— Я думал, вас — то есть нас — будет больше.
— Да. Ричард с Изабел выбыли, а пятикурсников у нас нет, — сказал Элиот. — Фогг собирался уже слить нас с натуралистами, если никто не прибавится в этом году.
Джош театрально содрогнулся.
— Какие они были, Ричард и Изабел? — спросила Элис.
— Огонь и лед, — сказал Джош. — Шоколад и марципан.
— Без них все по-другому, — заметил Элиот.
— Скатертью дорога, — добавила Дженет.
— Ну, не так уж они были и плохи, — возразил Джош. — Помнишь, как Ричард взялся оживить флюгер, чтобы тот крутился сам по себе? Три дня там сидел, натирал его рыбьим жиром и не хочу даже знать чем еще.
— Один неумышленный прикол не засчитывается, — ответила Дженет.
— Просто ты никогда не понимала его.
— Я поняла, что не хочу иметь с ним ничего общего, — отрезала Дженет — первая дисгармоничная нота за этот вечер.
— Но теперь у нас снова есть кворум, — торопливо добавил Элиот, — и не абы какой. Физической магии всегда достаются самые лучшие.
— За лучших, — произнес Джош.
Хмельной бриз раскачивал Квентина на ветвях его огненного дерева.
— За лучших, — повторил он, подняв бокал, и они выпили.

ВРАГ

Квентин только теперь осознал, что ни разу не вздохнул свободно за весь свой первый год в Брекбиллсе, включая экзамены и происшествие с Пенни. Все время ждал, что Брекбиллс рассеется, как мираж. Магический колледж, не говоря уж о законах термодинамики, постоянно нарушаемых здесь, был слишком хорош для реального и этим напоминал Филлори, где в конце каждой книги Эмбер и Амбер выставляют Четуинов вон. В глубине души Квентин чувствовал себя как турист, которого вечером опять запихнут в раздолбанный грязный автобус с драными виниловыми сиденьями, вонючим сортиром и подвешенными наверху теликами. Поедет он домой с липкой открыткой в руке, глядя, как исчезают в зеркале заднего вида изгороди, башни и шпили Брекбиллса.
Однако этого не случилось — и, как он стал понимать, уже не случится. Он потратил уйму времени, думая «это всего лишь сон», «почему именно я» и «ничто не длится вечно». Пора было становиться собой — девятнадцатилетним студентом секретного колледжа, где занимаются реальной и актуальной магией.
Войдя в число физиков, он получил возможность понаблюдать за ними вблизи. После знакомства с Элиотом Квентин предположил, что в Брекбиллсе все такие — и сильно ошибся. Во-первых, Элиот выделялся своими странностями даже и в этом избранном обществе. Во-вторых, он был гением, лишь кое в чем уступающим Элис — но пока Элис трудилась как проклятая, Элиот вообще ничего не делал (а если и делал, то тщательно это скрывал). Единственной заботой Элиота была его внешность, в частности дорогие рубашки; он носил их с запонками, нарушая дресс-код, за что его регулярно наказывали.
Джош, хотя и одевался всегда по форме, тоже выглядел как нарушитель: пиджак на нем был вечно измят, сидел косо или оказывался узким в плечах. Можно было подумать, что он делает это нарочно, как клоун. Джош, однако, хорошо знал — Квентин это понял только со временем, — что никто не принимает его всерьез, и момент, когда недооценившие его люди спохватывались, доставлял ему искреннее, слегка садистское удовольствие. Поглощенный собой меньше, чем Элиот или Дженет, он был самым наблюдательным в группе, и от него мало что ускользало. Несколько недель он только и ждал, что Пенни свихнется, сказал Квентину Джош.
— А ты думал! Парень ходил, как сплошная загадка, пришпиленная степлером к тикающей часовой бомбе. То ли кинется на кого-то, то ли блог заведет. По-своему я даже рад, что он кинулся.
Джош в отличие от других физиков ничем особенно не блистал, но демонстрировал недюжинное мастерство во всем, чем неспешно овладевал. На первом курсе он, как рассказывал Элиот, добрых полтора месяца не мог сдвинуть с места стеклянный шарик, но уж когда сдвинул, шарик разбил окно и ушел глубоко в ствол клена — где, вероятно, и теперь пребывает.
Родители Дженет, адвокаты высокого голливудского полета, были очень богаты. В Лос-Анджелесе с ней нянчились разные знаменитости — под нажимом, весьма умеренным, она даже говорила, кто именно. Наверно, поэтому она вела себя как актриса, была самой заметной из физиков и за обедом всегда произносила какой-нибудь тост. Парней она себе выбирала кошмарных — их единственной хорошей чертой было то, что долго они у нее не задерживались. Худенькая и плоская, она умела себя показать в самом выгодном свете. Форму она посылала домой, чтобы подогнать по фигуре, но самым сексуальным в ней был засасывающий, широко распахнутый взгляд.
Взбесить она могла так, что даже друзья еле сдерживались, зато и скучать не давала. Страстное, верное и нежное сердце обеспечивало ей повышенную ранимость — а когда ее ранили, она тут же давала сдачи. Мучая всех вокруг, сама она страдала еще сильней.

Даже став физиком, Квентин проводил много времени с прочими третьекурсниками: сидел с ними на лекциях, работал на ПЗ, готовился к экзаменам, обедал в столовой. Лабиринт перепланировали — так, оказывается, делалось каждое лето, — и весь курс неделю изучал его заново, перекликаясь через высокие стенки.
Отпраздновали осеннее равноденствие; викканское течение в Брекбиллсе было довольно сильным, хотя всерьез эту байду принимали разве только натуралисты. Все было на уровне: костер, музыка, плетеный человек. Иллюзионисты устроили световое шоу. Все рассопливились на холоде и разрумянились от костра. Квентин и Элис произвели фурор, научив остальных огненной каллиграфии, Аманда Орлов призналась, что последние пару месяцев втихую готовила медовуху. Студенты, напившись сладкой, шипучей, противной браги, назавтра чуть не простились с жизнью.
Заучивание жестов и мертвые языки — хотя их, видит бог, хватало и в этом семестре — немного потеснились в пользу прикладной магии. Месяц они занимались азами архитектуры: укрепляли фундаменты, делали крыши водонепроницаемыми, чистили сточные канавы от листьев — все это в сарайчике чуть больше собачьей конуры. Одно-единственное заклинание, оберегающее крышу от молний, Квентин запоминал три дня, отрабатывая перед зеркалом скорость, направленность и выразительность жестов. Текст на древнебедуинском тоже попортил немало крови, но наведенная профессором Марчем небольшая гроза свела на нет все усилия. Молния прошила крышу насквозь, и Квентин промок до костей.
Через вторник Квентин работал с Бигби, неофициальным руководителем физиков. Бигби, человек небольшого роста с влажными глазами и седым ежиком, любил наряжаться в длинный викторианский плащ. Маленький горб отнюдь не делал его калекой. У Квентина создалось впечатление, что Бигби — политический эмигрант: тот постоянно бубнил о заговоре, жертвой которого стал, и был уверен, что когда-нибудь вернет себе власть. Держался он с заносчивым достоинством обиженного интеллигента.
На одном семинаре — специальностью Бигби были до смешного трудные чары, трансмутирующие химические элементы на квантовом уровне, — он сунул руку сначала за одно плечо, потом за другое и что-то там отстегнул. У Квентина это вызвало ассоциацию с женщиной, расстегивающей лифчик. После этих манипуляций за каждым его плечом возникли по два крыла наподобие стрекозиных. Бигби с блаженным вздохом привел их в движение.
Радужные лопасти на миг превратились в размытое пятно и снова остановились.
— Извините, — сказал Бигби, — просто не мог больше вытерпеть.
Странностям Брекбиллса конца не предвиделось.
— Профессор Бигби, вы… Кто, собственно, — ангел? — Квентин понимал, что это невежливо, но не мог удержаться. — Вы эльф?
Бигби страдальчески улыбнулся, производя крыльями сухой хитиновый шелест.
— Пикси, точнее. — Это, кажется, слегка смущало его.

Однажды ранним утром Марч читал им лекцию по метеорологической магии, вызывая попутно циклоны. Для грузного мужчины он был невероятно подвижен: при виде того, как краснолицый, с красно-рыжим конским хвостом профессор подскакивает на цыпочках, Квентина одолевал сон. Чамберс каждое утро приносил ему угольно-черный эспрессо в позолоченной турке, но к началу лекции кофе переставал действовать. Квентин на минутку закрыл глаза и услышал, что Марч обращается персонально к нему:
— …между субтропическим и тропическим циклоном, Квентин? По-французски, если не трудно.
Квентин моргнул и сказал наобум:
— Разницы никакой.
Возникла пауза. Квентин стал ее заполнять, пытаясь выяснить, о чем же его спросили, и поминая на всякий случай бароклинные зоны. Студенты ерзали. Марч, почуяв возможность над кем-то поиздеваться, тянул время, Квентин тоже тянул. Он ведь читал, учил — ну что за подлость такая.
Момент затягивался, щеки пылали. Это ведь даже не магия, просто метеорология.
— Я не совсем поняла… — раздался голос из задних рядов.
— Я Квентина спрашиваю, Аманда.
— Но, может быть, вы и нам объясните? — гнула свое Аманда Орлов, демонстрируя тупую настырность отличницы с устоявшейся репутацией. — Эти циклоны баротропные или нет? Я что-то запуталась.
— Они все баротропные, Аманда, — сдался Марч. — Все тропические циклоны.
— Я думала, один баротропный, а другой бароклинный, — вставила Элис.
Чтобы не вдаваться в утомительные детали и не терять основную нить, Марч вынужден был отцепиться от Квентина. Тот охотно бросился бы к Аманде и облобызал ее широкое, не знающее косметики чело — но ограничился воздушным поцелуем, когда Марч отвернулся.
Лектор, перейдя от чистой метеорологии к чарам, рисовал на доске символ вроде мандалы. Через каждые полминуты он отходил на край подиума, обозревал рисунок, шепча что-то под нос, и вновь углублялся в творчество. Цель заклинания была весьма тривиальна: оно то ли вызывало град, то ли предотвращало его — что именно, принципиального значения не имело, но профессор пребывал в затруднении. Текст полагалось произносить на староголландском, в котором Марч явно был не силен. Хоть бы осрамился, подумал Квентин — будет знать, как привязываться к людям с утра.
Брекбиллсские аудитории имели защиту от большинства шалостей, но подиум, как все знали, был ахиллесовой пятой любого учителя. Посредством определенных усилий и английского языка жестов можно было качнуть его пару раз. Авось Марчу по прозвищу Смерть Студентам этого хватит. Квентин немного поколдовал под партой; подиум дрогнул, как от пинка, и опять застыл. Есть!
Марч в самом деле отвлекся, но решил продолжать — не начинать же все сызнова.
Квентин был разочарован, однако всезнайка Элис шепнула, перегнувшись к нему:
— Вот идиот, второй слог пропустил. Там должно быть…
Пленка реальности на миг дала сбой, как в кино. Когда она снова стала на место, все увидели, что за спиной у Марча стоит человечек в сером английском костюме и клубном бордовом галстуке, сколотом серебряным полумесяцем. Марч, произносивший свое заклинание, не видел его, и незнакомец смотрел на студентов со значением, будто призывая их вместе подшутить над учителем. Лицо его, что Квентин не сразу понял, мешала рассмотреть ветка с зелеными листьями. Она взялась непонятно откуда и не была прикреплена к дереву — просто висела перед пришельцем и закрывала его лицо.
Марч перестал бормотать, Элис тоже умолкла. Скрипнул в полной тишине чей-то стул. Квентин не мог шевельнуться: кто-то перерезал проволоку между его телом и мозгом — уж не этот ли, в галстуке? Элис так и сидела, слегка подавшись к нему; ее волосы заслоняли ему обзор. Человек на подиуме был единственным, сохранившим способность двигаться. Вот он склонил голову к плечу и нахмурился, словно услышал, как колотится у Квентина сердце.
Здесь что-то не так, чувствовал Квентин. Адреналин в крови не находил выхода, мозг кипел в собственном соку. Незнакомец расхаживал по возвышению с видом исследователя — точно джентльмен-воздухоплаватель, опустившийся на воздушном шаре в экзотическую страну. Та же ветка не давала проникнуть в его намерения.
Он обошел вокруг Марча. Походка у него была странная, чересчур плавная. Да он и не человек совсем, понял Квентин — а если и был им, то теперь перестал. Пальцев под белыми манжетами было на три-четыре больше, чем надо.
Прошло пятнадцать минут, полчаса. Квентин не мог повернуть голову. Незнакомец, то входя в его поле зрения, то пропадая, повозился с оборудованием профессора Марча, пошлялся по аудитории, достал ножик, подрезал ногти. Все предметы, к которым он приближался, начинали ерзать на месте. Железный стержень со стола Марча он согнул, как резиновый. Произнес скороговоркой заклинание, от которого вся пыль в комнате завилась в смерч и улеглась снова — лишние пальцы у него на руках при этом гнулись в стороны и назад.
Прошел час, следом другой. Страх накатывал на Квентина потными сокрушительными валами. Здесь происходило что-то очень плохое, неясно только, что именно — и началось это после его проделки. Ну надо же быть таким дураком! Он трусливо радовался, что не может пошевелиться — это освобождало его от совершения подвигов.
Неизвестный как будто не сознавал, что в комнате, кроме него, кто-то есть. Молчал, как мим, и совершал столь же нелепые действия. Поднес кулак к корабельному хронометру на стене, но не ударил, а медленно продавил стекло, сломал стрелки, сокрушил механизм — как будто думал, что часам так больнее.
Урок должен был кончиться бог весть когда — что они себе думают там, снаружи? Где Фогг? Почему парамедичка, когда ее помощь действительно требуется, пропадает куда-то? Хотел бы он знать, что сейчас на уме у Элис. Если б его парализовало чуть-чуть под другим углом, он мог бы видеть ее лицо.
Тишину нарушил голос Аманды Орлов. Она как-то освободилась и теперь ритмично, не теряя спокойствия, произносила слова, которых Квентин ни разу не слышал. В них гремели зловещие фрикативные звуки — это была боевая магия, призванная порвать врага в самом буквальном смысле. Где она, интересно, этому научилась? В Брекбиллсе такие заклинания не включались в учебный процесс и уж тем более не использовались. Закончить Аманде не удалось: она заверещала, как при быстрой перемотке, и скоро умолкла совсем.
Утро перешло в день. Бредовый сон, где паника перемешивалась со скукой, все так же сковывал третьекурсников. Снаружи слышались какие-то звуки. Из окон Квентин видел только одно, да и то краем глаза, но там что-то застило свет. Шесть или семь голосов пели что-то в унисон на фоне мерных ударов. Дверь осветилась вдруг так, что стала прозрачной, под полом перекатывался грохот, но мужчину в сером костюме все это, похоже, не беспокоило.
За окном мотался на ветру красный лист, продержавшийся дольше своих собратьев. Квентин смотрел, как ветер треплет его, и думал, что ничего красивее в жизни не видел. Посмотреть бы на это еще хотя бы минуту — он все бы отдал за эту минуту наедине со своим красным листком.
На этой мысли он то ли впал в транс, то ли просто уснул. Разбудило его тихое пение мужчины на подиуме:

Спи-усни, моя забота,
Папа сходит на охоту,
Снимет с зайца шкурку,
Завернет дочурку.

Спев это, неизвестный стал мурлыкать без слов и внезапно исчез. Квентин не сразу заметил, что его больше нет — в основном из-за профессора Марча, простоявшего все это время с открытым ртом. Как только другой пропал, Марч мешком свалился с помоста и грохнулся об пол.
Квентин, попытавшись встать, рухнул в проход. Руки, ноги, спина затекли и отказывались повиноваться. Под коленками, распрямившимися как после долгого перелета, вскипали пузырьки ослепительной боли, слезы облегчения увлажняли глаза. Все закончилось благополучно, ничего страшного не случилось. Элис постанывала, чьи-то башмаки — возможно, ее — лезли ему в лицо. Стоны и рыдания сотрясали аудиторию.
Позже Квентин узнал, что Фогг собрал весь свой штат почти сразу после появления незнакомца. Защитные чары колледжа засекли чужого мгновенно, но сдержать не сумели. В экстремальных условиях Фогг с любой точки зрения проявил себя компетентным боевым командиром: быстро, спокойно и четко оценил ситуацию и умело распорядился имеющимися ресурсами.
За утро вокруг башни, где помещалась захваченная аудитория, соорудили леса. Профессор Хеклер, надевший сварочный шлем для защиты глаз, чуть не поджег башню своей пиротехникой. Героические попытки профессора Сандерленд пройти сквозь стену успеха не принесли — да и неясно было, что она будет делать, если пройдет. Даже Бигби явился на помощь и применил некие эльфийские чары, от которых другим преподавателям, как показалось Квентину, стало не по себе.
В тот же вечер после обеда, сделав обычные объявления, Фогг попытался дать студентам отчет о случившемся.
Стоя во главе длинного стола, он выглядел старше обыкновенного. Когда мрачные первогодки окончательно убрали посуду, он поправил манжеты и потрогал лысеющие виски.
— Многие из вас не удивятся, услышав, что кроме нашего существуют и другие миры. Это не догадка, а факт. Я в них никогда не бывал, и вы тоже не побываете. Искусством перехода из одного мира в другой владеют очень немногие, однако известно, что некоторые из этих миров обитаемы.
Враг, с которым мы столкнулись сегодня, может быть очень велик. (Так после этого все и стали называть существо в сером костюме: Враг.) То, что мы видели, — лишь его часть, которую он просунул в сферу нашего бытия. Что-то вроде детской ручонки, шарящей в приливном озерке на пляже. Такие явления уже наблюдались и описаны в литературе как разрастание.
О его мотивах мы можем только догадываться, — тяжело вздохнул Фогг. — Мы для этих существ как силуэты пловцов, движущихся по поверхности их мира; пловцы иногда ныряют, но глубина их погружения всегда незначительна. Как правило, они не обращают на нас внимания, но сегодня, к несчастью, заклинание профессора Марча привлекло чем-то Врага. Какая-то ошибка или помеха позволила Врагу проникнуть в наш мир.
Квентин внутренне содрогнулся, но виду не показал. Это из-за него все вышло.
— Враг поднялся наверх витками, — продолжал Фогг, — как глубоководная акула к пловцу. Истинные его мотивы недоступны воображению, но похоже, что он действительно искал что-то или кого-то. Не знаю, нашел ли он то, что искал — возможно, мы никогда этого не узнаем.
Обычно Фогг излучал уверенность, слегка смягченную природным комизмом, но сейчас определенно выглядел сбитым с толку.
— С инцидентом, о котором я говорю, покончено, — объявил он, потеребив галстук. — Студенты, ставшие его непосредственными свидетелями, пройдут осмотр, как медицинский, так и магический, и будут очищены в том случае, если Враг как-то коснулся их. Все завтрашние занятия отменяются.
С этими словами он повернулся и вышел, хотя все ждали какого-то продолжения.
Но все это было потом. Пока что Квентин лежал на полу и чувствовал себя просто великолепно. Худшее позади. Он совершил страшную ошибку, но теперь все опять хорошо. Век бы так лежать и смотреть на сиденье стула, корявое и шершавое снизу — прекрасное, очаровательное сиденье. Это даже здорово, пережить такую опасность, чтобы потом всем рассказывать. По-своему он герой. Первое, что надо сделать, — потрогать теплую лодыжку Элис рядом со своей головой. Спасибо судьбе за то, что он снова ее увидит.
Он не знал еще, что Аманда Орлов мертва: Враг ее съел живьем.

ЛАВЛЕДИ

Остаток третьего курса прошел в атмосфере полувоенной бдительности. Колледж заперли как физически, так и магически. Преподаватели обходили его границы, обновляя и укрепляя защитные чары. Пухлые щечки профессора Сандерленд порозовели после целого дня на холоде и прокладывания полос из разноцветного порошка на снегу. Позади нее шла профессор Ван дер Веге в качестве контролера, впереди — целый отряд студентов, расчищавших ее тропу от валежника: процесс не должен был прерываться ни на минуту.
Аудиторию очистили быстро: позвенели колокольчиками, покурили полынью в углах — и готово, но модернизация ограждающих чар отняла не меньше недели. Все они, по слухам, пристегивались к огромному чугунному идолу: он стоял в тайной комнате в географическом центре кампуса, и никто его ни разу не видел. Профессор Марч, с лица которого не сходило озабоченное и загнанное выражение, шастал по многочисленным погребам, подвалам и катакомбам, проверяя с упорством маньяка фундаментальные чары, предохраняющие от нападения снизу. Преподаватели развели свой костер, мало похожий на тот, что устроили на равноденствие третьекурсники. Высушенные, ровные как шпалы кедровые поленья сложили во что-то вроде китайской головоломки, которую профессор Хеклер весь день подправлял. Когда он наконец поджег эту фигуру скрученной бумажкой с загадочным русским текстом, костер вспыхнул, как магний. Студентам дали указание не смотреть на него в упор.
Наблюдать, как реальная магия применяется против реальной угрозы, было полезно, но малоприятно. Тишина, стоящая в столовой во время обеда, дышала бессильным гневом и новой разновидностью страха. Один первокурсник ночью собрал свои вещи и вернулся домой. Те самые девочки, которые еще недавно старались не садиться за стол рядом с Амандой Орлов, теперь собирались по трое-четверо на каменном ободе одного из фонтанов, плакали и тряслись. Состоялись еще две драки. Профессор Марч, закончив проверку фундаментов, ушел в академический отпуск, и знающие люди — то есть Элиот — очень сомневались, что он когда-нибудь вернется к преподаванию.
Временами Квентину тоже хотелось сбежать. Он думал, что его ждут репрессии за ту штуку с подиумом, но об этом, как ни странно, даже не поминали. Лучше бы помянули, тогда бы он хоть понял, в чем дело: либо он совершил идеальное преступление, либо оно так ужасно, что никто не смеет обвинить его прямо в глаза. Он точно в капкан попал. Горевать об Аманде? Но ведь он, можно сказать, ее и убил. Покаяться? Но у него не хватит духу признаться никому, даже Элис. Он носил свою позорную тайну в себе, рискуя, что она загноится и перейдет в сепсис.
Он думал, что покончил с чем-то подобным в тот самый день, когда зашел в заброшенный бруклинский садик. В Филлори такого никогда не случалось: там присутствовали конфликты и даже насилие, но все решалось в героическом, благородном ключе, и пожертвовавший собой персонаж всегда оживал в конце книги. В мире его мечты образовалась прореха, и страх пополам с тоской лились в нее, как грязная ледяная вода сквозь пробоину в дамбе. Брекбиллс вместо тайного сада смахивал больше на укрепленный военный лагерь. Это не сказка, где добро побеждает автоматически; это все тот же реальный мир, где несчастья случаются без всякой причины и люди расплачиваются за неумышленные поступки.
Через неделю после смерти Аманды приехали за вещами ее родители. Никаких церемоний, по их просьбе, вокруг этого не устраивали, но Квентин случайно оказался поблизости, когда они прощались с деканом. Все имущество Аманды уместилось в один кофр и до слез маленькую тканую сумочку.
Сердце Квентина при виде их пропустило один удар. Сейчас они поймут, что это я во всем виноват, думал он; ему казалось, что вина покрывает его целиком, как липкая пленка. Но мистер и миссис Орлов не обратили на него никакого внимания. Их можно было принять не за супругов, а за брата с сестрой: оба шести футов ростом, плечистые, с сальными волосами — у него прическа гладкая, у нее попышнее. Двигались они, как в тумане, под руку с Фоггом; до Квентина не сразу дошло, что они околдованы и никогда не поймут, где, собственно, училась их дочь.

В августе физики рано вернулись с каникул и неделю до начала занятий прожили в Коттедже, играя в пул и понемножку распивая старый, густой, крайне противный портвейн, графин с которым Элиот откопал в кухонном шкафу. Поведение их, несмотря на это, оставалось трезвым и чинным. Вот уже и четвертый курс, думал Квентин, — просто не верится.
— Надо поучаствовать в турнире по вельтерсу, — сказала однажды Дженет.
— Не надо, — возразил Элиот. Он валялся на старой кожаной оттоманке в библиотеке, прикрыв лицо согнутой в локте рукой. Физики ничего не делали целый день и сильно замаялись.
— Надо, Элиот, надо. — Дженет ткнула его пяткой в ребра. — Мне Бигби сказал. Все участвуют, просто официально не объявляли пока.
— О черт, — хором сказали Элиот, Элис, Квентин и Джош.
— Обращено к организатору, — добавила Элис.
— Зачем? — простонал Джош. — Зачем они делают это с нами, о господи?
— Для поднятия духа, — объяснила Дженет. — Фогг полагает, что нам это необходимо после прошлого года. Вельтерс способствует нормализации школьной жизни.
— Минуту назад с моим духом все было в порядке. Не выношу эту гребаную игру.
— Это извращение честной магии. Извращение! — горячился Джош.
— Это обязательно, так что придется. Играем по группам, поэтому в команду входят все, даже Квентин, — Дженет потрепала его по голове, — чья специальность до сих пор неизвестна.
— Вот спасибо-то.
— Дженет в капитаны, — предложил Элиот.
— Кого же еще. В качестве капитана счастлива информировать вас, что первая тренировка состоится через пятнадцать минут.
Все с громкими стенаниями развалились на прежних местах.
— Ладно тебе, — сказал Джош.
— Я даже правил не знаю, — вставила Элис, листавшая на ковре старый атлас. На полях древних карт были любовно изображены морские чудовища, крупнее и многочисленней континентов. Летом Элис приобрела прямоугольные очки, нехарактерно модные для нее.
— Ничего, научишься, — успокоил ее Элиот. — Вельтерс игра веселая и поучительная.
— Не волнуйся. — Дженет по-матерински чмокнула Элис в макушку. — Правил по-настоящему не знает никто.
— Кроме Дженет, — заметил Джош.
— Кроме меня. Жду вас там в три часа.
Вскоре все осознали, что делать все равно нечего — на это Дженет, видимо, и рассчитывала — и притащились к полю для вельтерса. Солнце жарило так, что больно было смотреть, в водных квадратах отражалась небесная синева. Элиот в школьной, с закатанными рукавами рубашке, нес липкий графин. При одном взгляде на него Квентин почувствовал себя обезвоженным. Кузнечик скакнул ему на штаны и остался сидеть.
Дженет в предельно короткой юбке залезла по лесенке на судейское кресло.
— Кто знает, как начинать?
Выяснилось, что для начала надо выбрать квадрат и кинуть на него камень, называемый глобусом. Этот голубоватый шарик, действительно похожий на глобус, размером был с мячик для настольного тенниса, но весил неожиданно много. У Квентина прорезался талант по части его метания: главное было не попасть в воду — за это начислялись штрафные очки, а глобус приходилось вылавливать.
Элис и Элиот играли против него с Джошем, Дженет судила. Не самая прилежная из физиков и не самая одаренная — эти титулы следовало уступить Элис и Элиоту, — она могла считаться самой азартной и вознамерилась до тонкостей овладеть вельтерсом, оказавшимся на поверку очень сложной игрой.
— Без меня вам каюк, — заявила она с полным на то основанием.
Успех в игре зависел как от стратегии, так и от магии. Квадраты завоевывались, защищались и отбирались назад с помощью заклинаний. Водные были самыми легкими, металлические самыми трудными, поскольку требовали вызова сверхъестественных сил и прочей экзотики. Заклинатель, становясь на поле, превращался в одну из фигур и делался объектом персональных атак. По мере продвижения Квентину стало казаться, что луг за пределами поля съежился, а само поле вытянулось, как в хрусталике рыбьего глаза. Расплывшиеся контуры деревьев поблекли и засеребрились.
На первых раундах обе команды бодро захватывали незанятые квадраты — для этого, как и в шахматах, существовали давно разработанные ходы. Но когда свободных квадратов не осталось совсем, пришлось пораскинуть мозгами. Дженет во время долгих перерывов рылась в пособиях, Элиот притащил в двух ведерках со льдом шесть высоких бутылок очень сухого рислинга «Фингер Лейке», который, видно, приберегал как раз для такого случая. Стаканы он не додумался взять, и все пили прямо из горлышка.
Квентин так и не привык до сих пор к большим количествам алкоголя — чем больше он пил, тем хуже вникал в детали дьявольски сложного вельтерса. Правила вроде бы предусматривали трансмутацию материала квадратов и даже перемену их мест. К очередному выходу на поле игроки так нализались, что Дженет снисходительно указывала им, где они должны стать.
Солнце понемногу опускалось, но траве протянулись тени, небо из голубого стало аквамариновым. Воздух обволакивал, как теплая ванна. Джош спал на квадрате, который должен был защищать, прихватив ряд соседних. Элиот излагал свое мнение о Дженет, она притворялась сердитой. Элис, сняв туфли, погрузила ноги во временно свободный водный квадрат. Голоса уплывали в густую листву. Вина почти не осталось, пустые бутылки болтались в ведерках, в талом льду утонула оса.
Все делали вид, что помирают со скуки, а может, и впрямь помирали — все, кроме Квентина. Он был счастлив, так счастлив, что дух захватывало, но инстинктивно это скрывал. Случай с Врагом, как движущийся ледник, оставил за собой борозду искореженной голой земли, но теперь на ней прорастала первая зелень. Идиотский план Фогга обещал принести плоды уже на ранних порах. Сумрак, которым Враг покрыл Брекбиллс, рассеивался, позволяя студентам еще немного побыть подростками. Квентин чувствовал себя так, словно его простили.
Случайный наблюдатель, глядя на них с дирижабля или низко летящего самолета, счел бы, наверно, что эти пятеро человечков, играющие на разграфленном поле непонятно во что, очень довольны жизнью — и был бы прав.
— Без меня, — повторила Дженет, утирая прошибшие ее от хохота слезы, — вам был бы полный капец.

Вельтерс, частично восстановивший душевное равновесие Квентина, для Джоша стал непростой проблемой. Весь первый месяц учебного года они продолжали тренироваться, и Квентин начинал постигать суть игры. Дело было не столько в чарах, хотя знать их, конечно, требовалось, сколько в правильной их посылке. Отвечала за это сила, живущая где-то в груди, — она наделяла чары должной энергией, если призвать ее на помощь в нужный момент.
Джош этим искусством не овладел. На одной тренировке он играл против Элиота, обороняя металлическую площадку. Один из серебристых квадратов поля был в самом деле серебряный, другой палладиевый; их украшали тонкие завитки и крошечные буквы курсивом.
Простое заклинание Элиота вызвало к жизни светящийся шар. Джош, шевеля толстыми пальцами, забормотал ответное. Он всегда смущался, произнося заклинания, как будто не верил в них до конца.
В результате этого день померк и приобрел тона сепии — не то туча закрыла солнце, не то затмение начинается.
— Какого черта? — прищурилась, задрав голову, Дженет.
Джош, парируя блуждающий огонек Элиота, перестарался и пробуравил дыру, в которую уходил дневной свет. Физики наблюдали за ней, как за жуком неизвестного вида — возможно, и ядовитым. Квентин никогда еще такого не видел. Как будто где-то включили сверхмощный агрегат, вбирающий в себя всю осветительную энергию и вызывающий локальное затемнение.
Не волновало это, похоже, одного Джоша.
— Ну, как вам это? — спрашивал он, исполняя победный танец. — Как вам нравится старина Джош?
— Здорово. — Квентин отступил чуть подальше. — Что это за штука такая, Джош?
— А я знаю? Пошевелил мизинчиками, и все тут. — Он повторил свою манипуляцию перед самым лицом Элиота. Подул ветерок.
— Ладно, Джош, ты меня сделал, — сказал Элиот. — Теперь закрой эту хрень.
— Что, страшно? Слишком реально для тебя, маг?
— Серьезно, Джош, — вставила Элис. — Убери это, мы уже впечатлились.
Над полем сгущались сумерки, хотя было только два часа дня. Квентин не видел, что происходит над самым квадратом Джоша, но воздух вокруг него колебался, и трава позади выглядела размазанной. Травинки по бокам от него, образуя идеально ровный круг, торчали вверх как стеклянные. Крутящаяся воронка лениво переместилась на самый край поля, и ближайший дуб накренился к ней с чудовищным треском.
— Не будь идиотом, Джош, — рявкнул Элиот. Джош, перестав ликовать, нервно воззрился на сотворенное им волшебство.
Дуб стонал, корни под землей лопались со звуком винтовочных выстрелов.
— Джош! — крикнула Дженет.
— Хорошо, хорошо. — Джош отменил заклинание, и дыра во вселенной закрылась.
Сам напугавшись, он злился на них за испорченный грандиозный момент. Физики собрались у перекошенного дуба — одна его ветка почти касалась земли.

Декан Фогг составил график турнира: каждый уикэнд матч, в конце семестра финал. Физики, к собственному удивлению, стали выигрывать — победили даже снобов-психистов, возмещавших ошибки в заклинаниях необычайно острым даром предвидения. Удача не покидала их весь октябрь; единственными реальными соперниками оказались натуралисты, бившиеся насмерть вопреки своим зеленым пацифистским понятиям.
Благоуханное лето отступало под натиском холодов, а вельтерс становился серьезной помехой учебе. Вскоре он стал в ряд с другими заданиями, выделяясь полной бессмысленностью даже и среди них. Квентин и прочие физики теряли энтузиазм, и усиливающийся нажим со стороны Дженет начинал им надоедать. У нее бзик случился на почве вельтерса, все понятно, но им-то это на кой? Теоретически они могли бы освободиться, проиграв один-единственный матч, но на это у них не хватало духу и подлости.
Главной их проблемой по-прежнему оставался Джош. На финальный матч он, к примеру, вообще не явился.
В эту ноябрьскую субботу разыгрывалось то, что Фогг окрестил Кубком Брекбиллса, хотя никакого реального сосуда представлено не было. По краям поля воздвигли деревянные трибуны, много лет, не иначе, пролежавшие в разобранном виде на каком-нибудь пыльном складе — выглядели они, как в старом киножурнале. VIP-ложу занимали декан и профессор Ван дер Веге, державшая розовыми перчатками кружку кофе.
Небо было серое, брекбиллсские шоколадно-синие вымпелы щелкали на ветру, на траве проступила изморозь.
— Где его черти носят? — Квентин топтался на месте, стараясь согреться.
— А я почем знаю? — Дженет для тепла прижималась к Элиоту, заметно раздражая его.
— Ну его на хрен, давайте начинать, — сказал он. — Покончим наконец с этим.
— Без Джоша нельзя, — твердо ответила Элис.
— Кто сказал, что нельзя? — Элиот попытался отклеить от себя Дженет. — Без него даже лучше.
— Лучше проиграть с ним, чем выиграть без него, — стояла на своем Элис. — Он ведь не умер, в конце концов. Я видела его после завтрака.
— Мы все помрем, если он не явится прямо сейчас, — от холода. Придется ему в одиночку продолжать нашу славную битву.
— Пойду поищу его, — предложил Квентин, почему-то сильно обеспокоенный отсутствием Джоша.
— Не смеши. Он, наверно…
К ним подошел распорядитель, профессор Фокстри — меднокожий, в парке до пят. Студенты инстинктивно уважали его за добродушный юмор и индейское происхождение.
— Из-за чего задержка?
— У нас игрока не хватает, сэр, — объяснила Дженет. — Джош Хоберман отсутствует по неизвестной причине.
— Ничего. — Фокстри обхватил себя руками, с длинного крючковатого носа капало. — Давайте запускать шоу, мне лично хочется к ланчу оказаться в тепле. Сколько вас?
— Четверо, сэр.
— Ну и достаточно.
— Вообще-то трое, — вмешался Квентин. — Извините, сэр, но я должен его найти.
Не дожидаясь ответа, он рысью припустил к Дому — руки в карманах, воротник поднят.
— Да брось, Кью! — крикнула вслед Дженет и добавила сокрушенно: — Зараза.
Не зная, злиться на Джоша или волноваться из-за него, Квентин совмещал то и другое. Фокстри прав: с этой дурацкой игрой чересчур уж носятся. Может, он проспал, да и все, думал Квентин, одолевая заиндевевшее Море. Его-то, поди, сало греет. Жирный ублюдок.
В комнате Джоша, однако, не обнаружилось ничего, кроме книг, бумажных водопадов и грязных шмоток — кое-что из этого безмятежно плавало в воздухе. В солярии, распустив белую бороду поверх испещренного пятнами фартука, одиноко дремал профессор Бжезинский да билась о стекло громадная муха.
— Ищешь кого-нибудь? — не открывая глаз, осведомился профессор.
— Да, сэр. Джоша Хобермана. Он опаздывает на вельтерс.
— А, Хоберман. Толстый такой.
Старческая, с синими венами рука профессора извлекла из кармана фартука цветной карандаш и линованную бумагу. Набросав на листке план кампуса, Бжезинский произнес несколько слов по-французски и сделал в воздухе знак, похожий на розу ветров.
— О чем это тебе говорит?
Квентин, ожидавший каких-то магических спецэффектов, не увидел ничего необычного, кроме пятна от кофе в углу.
— Вообще-то ни о чем, сэр.
— В самом деле? — От Бжезинского пахло озоном, как будто в него недавно ударила молния. Он озадаченно воззрился на свой чертеж. — По-моему, это очень хорошее поисковое заклинание. Взгляни еще раз.
— Я ничего здесь не вижу.
— Правильно. А в каком месте кампуса не действуют даже хорошие поисковые чары?
— Понятия не имею. — Признание в собственном невежестве было самым простым способом получения информации от брекбиллсского профессора.
— Загляни-ка в библиотеку. — Бжезинский снова закрыл глаза, как старый морж на пригретой солнцем скале. — Там так часто играли в прятки, что ни черта теперь не найдешь.
Брекбиллсскую библиотеку Квентин — как и все, у кого был выбор, — посещал очень редко. Ученые былых времен напустили столько чар, разыскивая нужные книги или, наоборот, пряча их от своих соперников, что магия там практически не работала. Библиотека напоминала палимпсест, переписанный много раз и ставший от этого нечитабельным.
В довершение всех бед книги там еще и мигрировали. Один из библиотекарей девятнадцатого века, большой романтик, научил их самостоятельно перепархивать с полки на полку и откликаться на зов читателей. В первые несколько месяцев эффект, по слухам, был впечатляющий. Над абонементным столом сохранилась фреска с парящими, точно кондоры, большеформатными атласами.
Но вскоре эта система обнаружила свою нерентабельность. Корешки очень быстро изнашивались, а книги проявляли непослушание. Библиотекарь ошибался, полагая, что нужная книга будет слетать ему на руку, как только он назовет ее шифр: одни просто упрямились, другие клевались. Преемник уволенного романтика взялся приручить книги заново, но особо упорные экземпляры — к примеру, «История и архитектура Швейцарии с 300 по 1399 год» — до сих пор летали под потолком. Случалось, что целый подраздел, давно считавшийся усмиренным, с отчаянным шелестом поднимался вдруг на крыло.
Из-за всего этого библиотека почти всегда пустовала, и Джош отыскался быстро. Он сидел за маленьким столиком в нише на антресолях напротив высокого, худого как скелет человека с торчащими скулами и тонкими усиками. Болтающийся черный костюм делал мужчину похожим на владельца похоронной конторы.
Квентин узнал в нем странствующего торговца, заезжавшего в Брекбиллс пару раз в год на своем фургоне с целым ассортиментом чар, фетишей и реликвий. Особой любви к нему никто не питал, но студенты терпели его за смешные выходки и за то, что он бесил препсостав — ему все время собирались запретить въезд на территорию колледжа. Сам не будучи магом, он не отличал подделок от подлинников, но к своей торговле и себе самому относился крайне серьезно. Звали его Лавледи.
В очередной раз он приехал вскоре после инцидента с Врагом, и многие из младших ребят купили у него обереги на случай нового нападения, но какие дела мог с ним вести Джош?
Квентин, направившись к ним, тут же стукнулся лбом о невидимый барьер, холодный и скрипучий, точно стекло, и к тому же звуконепроницаемый. Он видел, как шевелятся их губы, но ничего не слышал.
Джош, поймав его взгляд, что-то сказал Лавледи. Тот, недовольно покосившись через плечо, перевернул обыкновенную рюмку, стоявшую вверх дном на столе. Барьер исчез.
— Чего тебе? — осведомился Джош, тоже не слишком довольный появлением Квентина. Глаза у него покраснели, под ними набрякли мешки.
— Ты что, забыл? У нас матч сегодня!
— Ах ты черт. Точно. Вельтерс. — Джош потер правый глаз. Лавледи с достоинством взирал на обоих. — Когда?
— С полчаса назад.
— О черт. — Джош уронил голову на стол и снова поднял глаза на Лавледи. — Маховика времени не найдется случайно?
— Сейчас нет, но я поспрашиваю, — ответил тот.
— Превосходно, — отсалютовал Джош. — Пришлите мне сову.
— Пошли, нас ждут. Фогг скоро задницу себе отморозит.
— Ничего. В нем и так многовато от задницы.
Джош, которого Квентин вывел из библиотеки, с тревожным постоянством стукался о дверные косяки и самого Квентина.
— Стой, — сказал он, резко повернувшись кругом. — Надо надеть мантию для квиддича. То есть форму. Для вельтерса.
— Нет у нас никакой формы!
— Без тебя знаю. Я пока еще в своем уме, хоть и пьяный. Куртку-то надо надеть.
— Господи, угораздило же нажраться с утра. Еще и десяти нет. — Было из-за чего беспокоиться, добавил про себя Квентин. Тоже мне страшная тайна.
— Эксперимент. Хотел расслабиться перед решающим матчем.
— Да? Ну и как оно?
— Всего-то немного скотча, чего ты. Родители прислали бутылку «Лагавулина» на день рождения. Алкаш у нас Элиот, а не я. — Джош со своей хитрой заросшей физиономией смахивал на подвыпившего монаха. — Не боись, я свою норму знаю.
— Иди ты со своей нормой.
— Сам иди. — Джош начинал вести себя агрессивно. — Надеялся, что я не приду и не завалю вам игру, так ведь? Признался бы хоть честно, так нет. Слышал бы ты, как Элиот над тобой прикалывается. Ты у нас вторая Дженет, еще б титьки себе отрастил.
— Если б надеялся, не стал бы тебя искать. Меня все отговаривали.
Квентин, кипя от злости, стоял в дверях, пока Джош искал свою куртку. Когда он сдернул ее со стула, стул повалился. Неужели это правда, про Элиота? Если Джош хотел сделать Квентину больно, он знал, куда воткнуть нож.
Они молча двинулись к выходу.
— Ладно, — вздохнул наконец Джош. — Что с меня, убогого, взять.
Квентин молчал с каменным лицом, не имея никакого желания играть какую-то роль в личной драме Джоша.
— И не читай мне лекцию о самооценке. Ты не знаешь, как все запущено. Я всегда был умником, но мозгов у меня хватало только на первых порах. Меня бы еще в прошлом году выгнали, если б не Фогг.
— Ладно тебе.
— Вам всем хорошо изображать умников, а я всю задницу отсидел, просто чтобы остаться здесь. Ты б видел мои отметки: вы даже не знаете, что такие буквы есть в алфавите.
— Мы все вкалываем. Кроме разве что Элиота.
— Ну да, только вам это в кайф. Вы от этого тащитесь. — Джош толкнул плечом стеклянную дверь, одновременно влезая в куртку. — Ух, колотун какой. Мне нравится здесь, ты знаешь, но я попросту не тяну. Потому что не знаю, откуда это берется. — Он без предупреждения сгреб Квентина за грудки и притиснул к стене. — Понял, нет? Я не знаю, откуда это берется! Говорю заклинание и не знаю, сработает оно или нет. — Его лицо, обычно мягкое и спокойное, преобразилось в злобную маску. — Вы все уверены, а я никогда не знаю, придет ли ко мне эта сила в нужный момент. Она приходит и уходит, а я не могу допереть, почему она это делает.
— Эй, эй. — Квентин взял Джоша за плечи, стараясь как-то успокоить его. — Не терзай мои нежные груди.
Джош отпустил его и побрел к Лабиринту.
— По-твоему, Лавледи способен решить эти твои проблемы? — спросил, догнав его, Квентин.
— Да… не знаю. Я думал, он поможет мне продержаться еще немного.
— Продавая тебе свое левое барахло.
— У него неплохие связи, скажу я тебе. — Джош, к счастью, вновь начинал обретать свой юмор. — Преподы делают вид, что знать его не хотят, а сами у него покупают. Я слышал, Ван дер Веге пару лет назад приобрела медный дверной молоток, который оказался Рукой Оберона. Чамберс валит им деревья на закраинах Моря. Ну, вот и я хотел купить себе что-нибудь для поднятия среднего балла. Я только прикидываюсь, что колледж мне по фигу — хочу остаться здесь, Квентин! Не хочу обратно туда! — Он махнул рукой в сторону туманного Моря, за которым лежал внешний мир.
— И я не хочу, чтобы ты уходил. — Квентин тоже остывал понемногу. — Но Лавледи… не дурак ли ты? Почему не попросил Элиота помочь?
— Элиот последний, кого я стал бы просить. Видал, как он смотрит на меня в классе? Он тоже, конечно, всякого нахлебался, но этого ему не понять.
— Что Лавледи пытался тебе всучить?
— Кучу пыли. Говорит, что это прах Алистера Кроули, ублюдок такой.
— А что с ней делать-то? Нюхать?
Команда физиков являла собой жалкое зрелище. Элиот и Дженет совсем посинели, Элис съежилась на каменном квадрате. Натуралисты играли против них впятером — не слишком спортивное поведение. В целях устрашения противники облачились в одежды друидов, сшитые из зеленых бархатных занавесок, а бархату, как известно, противопоказана сырость.
Джоша и Квентина товарищи по команде встретили нестройным «ура».
— Мои герои, — саркастически молвила Дженет. — Где ты его отыскал?
— Там, где тепло и сухо, — ответил Джош.
Физики проигрывали, но появление двух дезертиров оживило в них боевой дух. Джош в борьбе за серебряный квадрат добрых пять минут исполнял грегорианский хорал и в результате явил саламандру, светящееся оранжевое создание размером с сурка. С ее помощью он занял еще два смежных квадрата, где она на шести своих ногах и простояла до конца матча; моросящий дождь шипел и испарялся на ее огненной чешуе.
Ответный удар физиков имел, к сожалению, и обратный эффект: игра так затянулась, что перестала кому-либо доставлять удовольствие. Самый долгий матч сезона грозил обернуться самой долгой игрой за всю историю вельтерса. В начале третьего часа капитан натуралистов, нордической внешности парень — Дженет определенно гуляла с ним в свое время — копнул ногой свой песчаный квадрат, подобрал полы мокрой бархатной мантии и вызвал из травы в домашнем ряду физиков изящную кривую оливу.
— Получите! — сказал он при этом.
— Если физики не смогут ответить достойно, победителями станут натуралисты, — провозгласил с судейского места впавший от скуки в кататонию профессор Фокстри. — И эта чертова игра наконец-то кончится. Киньте кто-нибудь глобус.
— Давай, Кью, — сказал Элиот. — У меня ногти синие и губы, наверно, тоже.
— И яйца, — пробурчал Квентин, беря тяжелый шарик из каменной чаши на краю поля.
Он окинул взглядом сцену, в центре которой стоял. Физики, терпевшие поражение в начале игры, теперь почти что сравняли счет, а с глобусом он практически никогда не промахивался. Ветер, к счастью, улегся, но другой конец поля скрылся в тумане. Деревья в полной тишине роняли капли с ветвей.
— Квентин! — хрипло заорал кто-то из зрителей. — Квен-пчхи-ин!
Декан в VIP-ложе, браво изображая энтузиазм, громко высморкался в шелковый платок. Солнце превращалось в далекое воспоминание.
Квентина вдруг охватило блаженное чувство легкости и тепла. Оно так контрастировало с холодной реальностью, что он подумал, уж не зачаровал ли его кто-нибудь. Он покосился на саламандру — она надменно игнорировала его. Ему знакомо мерещилось, что мир сузился до пределов разграфленного поля, а люди с деревьями съежились и подернулись серебристой солнечной дымкой. Несчастный Джош, расхаживая у края, делал дыхательную гимнастику. Дженет, выпятив челюсть, не сводила глаз с Квентина. Элиот, которого она держала под руку, смотрел куда-то в пространство.
Все это отошло далеко и не имело больше значения. Смешно, что он раньше не видел этого — надо будет рассказать Джошу, в чем дело. Ужасная глупость, которую он совершил в день гибели Аманды Орлов, останется с ним навсегда, но он научился с ней жить. Нужно всего лишь разобраться, что важно и что нет, и насколько — разобраться и заставлять себя не бояться того, что не важно. Выстроить перспективу как бы. Не совсем понятно, как объяснить это Джошу — проще, может быть, показать.
Скинув с себя пиджак, как севшую кусачую кожу, Квентин расправил плечи. Он знал, что через минуту закоченеет, но пока чувствовал только приятную свежесть. Глобус полетел блондину-натуралисту в колено и звучно шмякнулся о бархат идиотского балахона.
— Ой! — взвыл натуралист, держась за коленку. Синяк будет, точно. — Нарушение!
— Получи. — Квентин стянул через голову рубашку. Возмущенные крики с трибун его больше не трогали — когда поймешь, как мало люди для тебя значат, игнорировать их очень легко. Он шел к Элис, застывшей от изумления у себя на квадрате. Возможно, потом он пожалеет об этом, но иногда хорошо быть магом, ей-богу. Перекинув Элис через плечо, как пожарный, он прыгнул с ней в очистительно-ледяную воду.

ЗЕМЛЯ МЭРИ БЭРД

С самого поступления в Брекбиллс Квентин, как и все, ломал голову над тайной четвертого курса. Половина четверокурсников, исчезавшая из колледжа каждый сентябрь, к концу декабря появлялась опять в отощавшем, измочаленном состоянии. Разговоры на эту тему считались проявлением крайне дурного тона, и они тихо вливались обратно в студенческие ряды. Вторая половина курса исчезала в январе и возвращалась в конце апреля.
Первый семестр подходил к концу, а Квентин, сам теперь четверокурсник, так и не узнал ничего нового на этот предмет. Секрет того, куда уходят пропавшие и что они делают в месте своего пребывания — или что там делают с ними, — хранился незыблемо. Даже те, кто ни к чему в Брекбиллсе не относился серьезно, делали для него исключение: «Кроме шуток, чувак… лучше не спрашивай».
Прошлогодний график нарушила катастрофа с Врагом. Первая группа отбыла в положенный срок, но вторая, включавшая в себя Дженет, Элиота и Джоша, осталась на месте. По этому случаю они именовались «помилованными»: в неизвестности их, даже без монстров из иного измерения, ничего хорошего явно не ожидало.
В этом году все вернулось в привычное русло. Половина четвертого курса в начале семестра исчезла вместе с пятью помилованными. Все физики, случайно или намеренно, вошли, таким образом, в январскую группу.
Это было обычной темой их разговоров за ветхим бильярдом Коттеджа.
— Знаете, что я думаю? — сказал Джош в одно декабрьское воскресенье, когда все с похмелья пили кока-колу и поедали бекон. — Спорю, нас отправят в нормальный колледж. Будем читать «Консервный ряд» и учить Закон о гербовом сборе. На второй день Элиот будет рыдать в сортире, просить фуа-гра и бордо, подвергаясь одновременно содомии лакроссной клюшкой.
— Это что, новая серия твоих гей-фантазий? — осведомилась Дженет.
— Мне из авторитетных источников… Элиот попытался перенести биток через восьмой шар, загнал оба в лузу, но нисколько не огорчился, — из самых  авторитетных, известно, что вся эта байка с четвертым курсом придумана, чтобы нас напугать. Убывшие проводят семестр на частном мальдивском острове Фогга. Размышляют о бесконечности, считая белые песчинки на пляже, а кули подают им ром с тоником.
— Не думаю, что на Мальдивах есть кули, — заметила Элис. — У них там с 1965-го независимая республика.
— Чего ж они тогда так худеют? — поинтересовался Квентин. Они втроем, пока Дженет с Элиотом играли, валялись на двух потрепанных викторианских кушетках. Комната была так мала, что им то и дело приходилось увертываться от кия.
— От купания нагишом.
— Хрю-хрю, — отозвалась Дженет.
— А что. Посмотрим на Квентина, — сказал Джош.
— И на твою толстую задницу тоже.
— Я не хочу, — заявила Элис. — Нельзя ли взять справку? Разрешают же верующим, к примеру, не ходить на сексуальное просвещение. Вам что, не страшно?
— Я просто в ужасе, — на полном серьезе ответил Элиот, отдавая Дженет биток, разрисованный кратерами, как маленькая луна. — Я не такой толстокожий, как вы, — я хрупкий, нежный цветок.
— Ничего, цветочек. — Дженет пробила по шару, не глядя. — Испытания закаляют.

За Квентином пришли ночью.
Он знал, что так будет: недостачу четверокурсников всегда замечали во время завтрака. Было часа два или три, но он проснулся сразу, как только профессор Ван дер Веге постучалась к нему. Ее акцент напомнил ему первую ночь в Брекбиллсе, когда она укладывала его спать после вступительного экзамена.
— Пора, Квентин, — сказала она. — Поднимаемся на крышу. Ничего с собой не бери.
Выйдя в шлепанцах на лестницу, он увидел там стайку заспанных, тихих студентов.
Вслед за профессором они прошли в дверь между двумя картинами, где бороздили бурное море клиперы, — Квентин мог бы поклясться, что вчера никакой двери здесь не было. Все пятнадцать — десять с четвертого курса, пятеро с пятого — были в брекбиллсских синих пижамах. Гретхен, несмотря на запрет, прихватила помимо трости заслуженного плюшевого медведя. Ван дер Веге откинула деревянный люк, и все вылезли на крышу.
Скаты круто спускались вниз от узкого гребня. Низкая железная ограда по краям никакой защиты не обеспечивала и могла лишь подсечь упавшего под коленки. Ночь была холодная, ветер дул сразу со всех сторон, горбатый месяц подсвечивал легкие облака.
Квентин поежился. Все молчали, и никто ни на кого не смотрел, как будто любое слово могло нарушить их лунатический сон. Даже физики держались как незнакомцы.
— Снимайте пижамы, — распорядилась профессор.
Все почему-то послушались. Массовое раздевание так хорошо вписывалось в этот сюрреализм, что парни и девушки без стеснения обнажались на холоде друг перед другом. Элис, как позже вспомнилось Квентину, даже оперлась на его плечо, снимая штаны. Голые спины и ягодицы забелели при лунном свете. Далеко внизу расстилался кампус, за ним чернел лес.
Некоторые прижимали снятые пижамы к себе, но профессор велела бросить их под ноги. Пижама Квентина сразу улетела куда-то, и он не пытался ее поймать. Она больше не имела значения. Ван дер Веге, двигаясь вдоль шеренги, наносила каждому на лоб и оба плеча какую-то белую пасту. Подровняв студентов и убедившись, что они стоят прямо, она произнесла резкое односложное слово.
На плечи Квентина, пригибая его, обрушилось что-то мягкое и очень тяжелое. Он, борясь с паникой, попытался сбросить это с себя. Враг вернулся, мелькнуло в мозгу — но нет, на этот раз все было иначе. Согнувшись вдвое, он чувствовал, что его колени врастают в живот. Почему Ван дер Веге допускает подобное? Шея помимо воли вытягивалась вперед. Это просто сон, гротескный, кошмарный сон. Его безрезультатно позывало на рвоту. Пальцы ног срастались, пальцы рук вытягивались в длину и в стороны, что-то лезло из рук и груди, покрывая его целиком, губы выпятились и затвердели. Узкая полоска крыши поднялась навстречу ему.
Давящий груз внезапно свалился с плеч. Квентин тяжело дышал, сидя на корточках, и холода больше не чувствовал. Он посмотрел на Элис, но это была не Элис. Она превратилась в серую гусыню, а он стал гусем.
Профессор Ван дер Веге, возобновив свой обход, поднимала птицу за птицей на руки и скидывала их с крыши. Все, несмотря на шок или благодаря ему, рефлекторно раскрывали крылья, взмывали над торчащими внизу голыми ветками и уплывали в ночь.
Когда ее жесткие человеческие руки скомкали перья Квентина, он протестующе затрубил и в панике накакал ей на ноги. В следующий момент он уже кувыркался в пространстве. Квентин растопырил крылья и стал молотить воздух, пока тот не принял его на себя — иначе и не могло быть.
Его новый гусиный мозг не был, как выяснилось, склонен к рефлексии. Ему вполне хватало считаных стимулов, которые им управляли. Птица либо сидит, либо летает, иного ей не дано — и Квентин летел, потому что это сейчас отвечало его настроению. Ничего в жизни ему так не хотелось, как лететь и лететь над землей.
Он и все остальные, бессознательно и без заметных усилий, построились в классический клин с четверокурсницей Джорджией во главе. Ее отец работал продавцом в мичиганском автомобильном салоне, и в Брекбиллс она поступила против воли своей семьи. Она, в отличие от Квентина, рассказала родителям, что это за колледж такой, и они в награду за честность решили упрятать ее в психушку. Но тут вмешался Фогг и внушил им, что она будет учиться в профессиональной школе для молодежи с психическими проблемами. Джорджия убирала свои жесткие черные волосы под черепаховую заколку, ее специальностью была сходная с эндокринологией отрасль целительства. Сейчас она, энергично работая новыми, с иголочки, крыльями, вела их на юг.
Это был случайный выбор: стаю мог вести кто угодно. Квентин, утративший в процессе преображения львиную долю познавательных навыков, смутно сознавал, что приобрел взамен кое-какие новые свойства. Одним из них было чувство воздуха: его температуру и скорость ветра он воспринимал не менее четко, чем летящие по ветру завитки дыма. Небо представлялось ему как трехмерная карта с течениями, завихрениями, теплыми восходящими потоками и опасными холодными ямами. Отдаленные кучевые облака покалывали его положительными и отрицательными зарядами. О направлении и говорить нечего: он чувствовал его так, будто у него в мозгу плавал безупречно настроенный компас.
Магнитные линии Земли пронизывали небо наподобие невидимых рельсов — по одному из них Джорджия их и вела. Начинало светать; они шли на высоте одной мили и делали шестьдесят миль в час, обгоняя машины на Гудзонской автостраде.
Внизу проплыл Нью-Йорк — каменный нарост, дышащий жаром, электричеством, токсичными газами. Они летели вдоль берега мимо Трентона и Филадельфии, то над морем, то над застывшими полями: скользили по температурным горкам, взмывали на восходящих струях, без запинки переходили из иссякшего течения в другое, свежее и упругое. Это была фантастика: Квентин представить не мог, что они когда-нибудь остановятся. Подумать только, какой он сильный, на сколько взмахов рассчитаны его железные мускулы. Ему настоятельно требовалось высказаться, и он заорал:
— Хонк! Хонк-хонк-хонк-хонк-хонк!
Все остальные с ним согласились.
Гуси в клине постоянно менялись местами, как волейбольные игроки при подаче. Для отдыха и кормежки садились на водный резервуар, на канал, на заболоченный пятачок пригородного парка (для гусей ошибки ландшафтного проектирования — настоящий подарок). Порой они делили эти ценные участки с другими гусиными клиньями; настоящие гуси, чуя в них постороннюю примесь, относились к ним вежливо, но с легким юмором.
Квентин не знал, как долго они летят. Иногда, видя знакомые географические объекты, он пытался высчитать время и расстояние: если Чесапикский залив на столько-то миль южнее Нью-Йорка, то с момента — какого, собственно, момента? — прошло X дней. Иксы и прочие неизвестные упорно сопротивлялись решению. Гусиный мозг не был создан для цифр и не интересовался тем, что эти цифры доказывали.
Достаточно продвинувшись на юг, чтобы почувствовать потепление, они летели все дальше. Миновали острова Флорида-Кис — пупырышки, едва торчащие над сплошной бирюзой, — потом Кубу. Дальше нормальным гусям лицензии уже не выписывают. Промелькнул Панамский канал; орнитологи внизу определенно дивились, глядя на одинокий косяк, и делали в журналах записи о необычайном явлении.
Прошли дни, недели, месяцы, может быть годы — кому это интересно? Такого умиротворения Квентин никогда еще не испытывал. Человеческое прошлое с Брекбиллсом, Бруклином, Джеймсом, Джулией, Пенни и деканом Фоггом исчезло из памяти. У него больше не было имени, да и личности тоже — зачем птице человеческие атрибуты? Ее дело — превращать насекомых и растительный корм в мышцы, жир, перья, в мили полета. Подчинялся он только стае, ветру и дарвиновским законам. И той силе, что направляла его по магнитным невидимым рельсам на юг, вдоль каменистого побережья Перу — справа Анды, слева синий простор Тихого океана. Никогда еще он не был так счастлив.
Теперь им, правда, приходилось труднее. Садились они все реже, и места их привалов становились все экзотичнее — их, видимо, подбирали заранее. Летя на высоте примерно полутора миль вдоль колючего гребня Анд, с пустым животом и натруженными грудными мускулами, он вдруг видел блеск далеко впереди, и стая слетала на затопленное футбольное поле или на бассейн заброшенной виллы какого-нибудь лидера «Сендеро Луминосо», где дожди почти уничтожили привкус хлора.
После долгой тропической интерлюдии снова начало холодать. За Перу потянулось Чили с колеблемыми ветром патагонскими пампами. Стая порастрясла жирок, но никто ни секунды не колебался, когда их самоубийственный курс пролег за мыс Горн и синий хаос пролива Дрейка. Невидимая трасса поворотов не предусматривала.
Игривая перекличка отошла в прошлое. На той стороне клина, напротив Квентина, горел мрачной решимостью черный пуговичный глаз Дженет. Заночевали они, о чудо, на дрейфующей барже с грузом кресс-салата, люцерны и клевера. Возникшие на горизонте серые берега Антарктиды все встретили не столько с облегчением, сколько с покорностью. Сесть было негде, гусиных географических названий они не знали — если какие-нибудь гуси и залетали сюда, назад никто из них не вернулся. Магнитные рельсы сходились в воздухе, как меридианы на донышке глобуса. Брекбиллсский косяк летел высоко над серыми волнами, ясно видными сквозь двухмильную линзу сухого соленого воздуха.
За береговой окантовкой из скал, где кишели непонятные птицы пингвины, начинался ледяной череп Земли. Квентин устал. Холод пронизывал его тело, одетое в одни только перья. Он уже не знал толком, что держит их в воздухе. Стоит кому-то упасть, все остальные попросту сложат крылья и канут в белый фарфоровый снег.
Рельс, по которому они следовали, гнулся, как прут лозохода. Он вел их вниз, и выбившаяся из сил стая послушно теряла высоту. Квентин уже различал в снегах каменное строение, аномалию этой безликой равнины. Оно принадлежало человеку; при других обстоятельствах Квентин, обгадив его с испугу, пролетел бы мимо и тут же забыл о нем, но оно явно задумывалось как конечная остановка.
Рельс уперся в одну из заснеженных кровель. На другой стоял человек с длинным посохом. Квентину очень хотелось улететь прочь, но усталость и магнитная логика пересилили.
В последнюю секунду его закоченевшие крылья поймали воздух наподобие паруса, собрали остатки кинетической энергии и смягчили падение. Он ухнул в снег и остался лежать. Разреженная атмосфера затрудняла дыхание, в глазах мутилось. Человек стоял неподвижно, ну да и хрен с ним. Пусть делает с ними что хочет — ощипывает, потрошит, фарширует и жарит, лишь бы отдохнуть еще хоть минутку.
Человек произнес бесклювым ртом односложное слово и стукнул по крыше посохом. Теперь в снегу под белым полярным солнцем лежали вместо гусей пятнадцать голых молодых особей гомо сапиенс.

Квентин очнулся, не зная, сколько проспал — сутки, двое? Плечи и грудь болели, на розовых корявых руках росли бесперые пальцы. Потрогав ими лицо, он вздохнул и смирился с тем, что снова стал человеком.
Все вокруг было белое: простыни, стены, жесткая пижама с завязками, железная койка, шлепанцы на каменном холодном полу. Выглянув в квадратное окошко, Квентин понял, что находится на втором этаже. Бугристое снежное поле под белым небом простиралось до самого горизонта, абстрактной и неопределимо далекой черты. Боже правый, во что он вляпался?
Надев поверх пижамы тонкий халат, висевший на двери, Квентин вышел и спустился по лестнице в тихий холл с деревянными балками. Помещение как две капли воды походило на столовую в Брекбиллсе, но атмосфера больше напоминала альпийский лыжный приют. Длинный стол с лавками занимал почти все пространство.
Квентин сел. Человек, сидящий на том конце, держал в руках кружку кофе и уныло смотрел на остатки плотного завтрака — светловолосый, высокий, широкоплечий, со слабым подбородком, водянисто-зелеными глазами и намечающимся брюшком. Халат на нем был гораздо белее и пушистее, чем у Квентина.
— Я дал вам поспать, — сказал он. — Остальные почти все уже встали.
— Спасибо. — Квентин, перемещаясь по лавке, сел напротив него и поискал чистую вилку.
— Это южный филиал Брекбиллса. — Мужчина говорил монотонно, с легким русским акцентом, и на Квентина не смотрел. — Около пятисот миль от Южного полюса. На пути из Чили вы пролетели над Морем Беллинсгаузена и Землей Элсуэрта. Эта часть Антарктиды называется Землей Мэри Бэрд — адмирал Бэрд дал ей имя своей жены. — Он, не стесняясь, поскреб в нечесаной голове.
— А где все? — спросил Квентин. К чему лишние формальности, раз они оба сидят в халатах. Картофельные оладьи оказались невероятно вкусными — он сам не знал, как сильно проголодался.
— Я их отпустил погулять. — Мужчина махнул рукой в неопределенном направлении. — Занятия начнутся во второй половине дня.
— Какие занятия? — с полным ртом спросил Квентин.
— Какие? Основы магии. Или вы полагаете, что у профессора Фогга занимались именно этим?
Квентин, которого всегда смущали такие вопросы, решил быть предельно честным.
— В общем-то да.
— Здесь вы будете отрабатывать магические механизмы на практике. В прежнем учебном заведении вы прошли книжку Поппер, усвоили склонение, спряжение и поправки к ним. Что такое пять Третичных Условий?
— Высота над уровнем моря, возраст, положение Плеяд, фаза луны, ближайший водоем, — без запинки отрапортовал Квентин.
— Великолепно, — саркастически одобрил мужчина. — Вы просто гений.
Квентин решил, что обижаться не станет. Он все еще наслаждался послевкусием оладий и гусиной жизни.
— Спасибо.
— Вас учили магии, как попугая стихам Шекспира. Вы произносите текст, как присягу, но смысла не понимаете.
— Не понимаю?
— Быть магом — это нечто совершенно иное, — шпарил, как по нотам, блондин. — Магии нельзя научиться. Ее надо разжевать и переварить. Вы должны составить одно целое с ней, а она — с вами. Маг, произнося заклинание, не перебирает в уме Первичные, Вторичные, Третичные и Четвертичные условия. Не вспоминает, какая нынче фаза луны, который водоем к нему ближе всего и когда он в последний раз подтирал задницу. Когда он хочет произнести заклинание, он его произносит, когда хочет взлететь — летит, когда хочет убрать посуду — она убирается.
Он произнес что-то, стукнул по столу, и тарелки стали укладываться в стопки, как намагниченные.
— Заучить что-то наизусть — еще не все, Квентин. Принципы магии познаются не одной головой, а костями, кровью, печенкой, сердцем, вот этим вот. — Он ухватил себя сквозь халат между ног и потряс. — Мы внедрим язык магии в самую твою сущность, чтобы он был при тебе всегда, а не только при подготовке к экзаменам. Здесь тебя ждут не мистические приключения, Квентин. Процесс будет долгим, болезненным и скучным,  — громко выкрикнул он последнее слово. — Скучным до одури. Вот для чего ты здесь. Пребывание в Южном Брекбиллсе ты будешь вспоминать без всякого удовольствия, смею тебя заверить.
Квентин выслушал его молча. Этот человек, упорно не называвший своего имени и ссылавшийся на свой пенис, не особенно ему нравился.
— Каким образом можно что-то познать костями? И всем остальным? — спросил он, продолжая подкреплять истощившийся организм.
— Это трудно, очень трудно. Не всем удается.
— А что будет, если и я не смогу?
— Ничего. Вернешься обратно в Брекбиллс, получишь степень. Проживешь всю жизнь как второразрядный маг. Со многими так бывает. Возможно, ты даже не поймешь, что потерпел неудачу.
Квентин решил, что с ним ничего подобного не случится — но ведь так думают все, и с кем-то, согласно статистике, это все же случается. Оладьи ему приелись.
— Фогг говорит, у тебя хорошие руки, — немного смягчился блондин. — Покажи что-нибудь.
Пальцы у Квентина еще не совсем отошли после работы крыльями, но он все же взял со стола нож, острый и, кажется, с приличной балансировкой. Тщательно вытер его салфеткой, зажал между мизинцем и безымянным пальцем левой руки, довел, крутя, до большого и подкинул к самому потолку. При падении ножу полагалось воткнуться между растопыренными пальцами в стол, но смотреть для пущего эффекта следовало не на него, а на публику.
Блондин подставил под нож булку и презрительно бросил ее на стол.
— Глупо так рисковать. Ступай к друзьям, они должны быть на крыше Западной башни. — Он показал Квентину дверь. — Уроки начнутся днем.
Как скажете, мистер Приколист, подумал Квентин и встал. Блондин тоже встал и с разочарованным видом зашлепал в другую сторону.

Южный Брекбиллс был точной копией американского. Это придавало уверенности, хотя английский загородный дом восемнадцатого века выглядел как-то нелепо в антарктической ледовой пустыне. Крыша Западной башни, вымощенная гладкой каменной плиткой и огражденная по краю каменной стенкой, была открыта стихиям. Какие-то чары согревали и защищали от ветра воздух над ней, но под этим условным теплом, как в оранжерее морозной зимой, чувствовался глубоко въевшийся холод.
Здесь действительно собралась вся их группа. Студенты стояли по трое-четверо и разговаривали, омытые непривычным антарктическим светом. После перелета на юг талии у всех стали тоньше, плечи окрепли, скулы и челюсти резко обрисовались. Взгляд Квентина упал на красивую, худую, растерянную Элис.
— Хонк-хонк-хонк-хонк-хонк! — крикнула Дженет, увидев его. Все засмеялись, но у него создалось впечатление, что она повторяется.
— Отпадное местечко, а? — с деланой беззаботностью сказал Джош. — Как по-твоему?
— Да ничего вроде, — ответил Квентин. — Когда там у нас заплыв в голом виде?
— Тут я дал маху, — признался Элиот (тоже, наверно, не в первый раз), — но догола мы все же разделись.
Среди одинаковых белых пижам Квентин чувствовал себя, как один из пациентов в психушке. Интересно, скучает ли Элиот по своему тайному бойфренду, кем бы тот ни был.
— В столовой мне встретилась сестра Рэтчед. — Карманов в пижаме не было, и Квентин не знал, куда девать руки. — Вернее, брат. Он объяснил мне, какой я дурак и какую он мне устроит веселую жизнь.
— Ты проспал нашу ознакомительную беседу. Это профессор Маяковский.
— Маяковский… ведь это бывший декан?
— Сын его, — сказал Элиот. — Я давно интересуюсь, что с ним такое стряслось — теперь ясно.
Маяковский-старший был самым мощным магом в интернациональном препсоставе 1930-1940-х годов. Брекбиллс, где раньше преподавали почти исключительно английскую и американскую магию, в тридцатые поддался моде на мультикультуру. Профессора за огромные деньги импортировались со всего света, чем дальше, тем лучше: колдуны в плетеных юбках с островков Микронезии, согбенные чародеи-кальянщики из кофеен внутреннего Каира, синелицые туарегские некроманты с юга Марокко. Маяковского, по слухам, привезли из Сибири, где местные шаманские традиции смешивались с изощренными московскими методами, завезенными туда узниками ГУЛАГа.
— Каким же лохом надо быть, чтобы получить эту должность, — заметил Джош.
— Может, он сам хотел, — сказал Квентин. — Может, ему тут нравится. Такой рай для любителей одиночества.
— Ты, пожалуй, был прав, — отклонился от темы Элиот, — я здесь долго не выдержу. — Он потрогал свою заросшую щеку. — У меня аллергия на это место. — Он пощупал пижаму. — Что это, не пятно ли?
— Все нормально, — потрепала его по плечу Дженет. — Выдержал же ты в Орегоне — хочешь сказать, что здесь еще хуже?
— Может, он, если хорошо попросить, снова превратит меня в гуся.
— Ну уж нет! — вскрикнула Элис. — Забыли уже, как ели букашек?
— Что значит «ну уж нет»? Как мы, по-твоему, вернемся назад?
— Знаете, что мне в гусиной жизни нравится больше всего? — сказал Джош. — Где захочешь, там и покакаешь.
— Я назад не вернусь. — Элиот бросил белую гальку в белую пустоту, где она сразу же растворилась. — Перелечу отсюда в Австралию или Новую Зеландию — там виноделие на подъеме. Какой-нибудь славный овцевод возьмет меня к себе, будет поить совиньоном и превратит мою печень в чудесную фуа-гра.
— Профессор Маяковский может превратить тебя в птицу киви, — вставил Джош.
— Киви не умеют летать.
— И он, по-моему, не тот тип, чтобы идти кому-то навстречу, — сказала Элис.
— Он много времени проводит один — может, нам стоит его пожалеть? — внес предложение Квентин.
— Хонк-хонк-хонк-хонк, — отозвалась Дженет.

Часов в Южном Брекбиллсе не было, а тусклое белое солнце всегда стояло примерно в полудюйме над горизонтом. Часовщице, вечно пытавшейся остановить время, здесь понравилось бы.
В то первое утро они, как им показалось, провели хороших пару часов на крыше Западной башни. Все уже устали стоять, и говорить стало не о чем, но спускаться никому не хотелось. Вместо этого они уселись спиной к парапету и молча стали смотреть в бледное дымчатое пространство. Их окружал идущий непонятно откуда, отражаемый снегом свет.
Квентин, прислонившись к холодному камню, закрыл глаза. Элис опустила голову ему на плечо. Только на нее он и мог положиться в этом изменчивом мире — она всегда оставалась собой.
Еще через несколько минут, часов или дней он открыл глаза и обнаружил, что сказать ничего не может.
Некоторые уже поднялись, а у входа на лестницу появился профессор Маяковский все в том же, теперь подпоясанном, банном халате.
— Я взял на себя смелость лишить вас речи, — сказал он, постучав себя по кадыку. — В Южном Брекбиллсе не разговаривают. Привыкнуть к этому очень трудно — будет легче, если в первые недели вы физически не сможете говорить. Голосовыми связками можно пользоваться только для заклинаний, ни в каком ином случае.
Все молча таращились на него; Маяковскому явно стало удобнее, когда они онемели.
— Приглашаю вас спуститься со мной на первый урок.

В книжках про волшебников Квентина всегда смущала легкость, с которой они творили свое волшебство. Если отвлечься от наморщенных лбов, пухлых волшебных книг и белых бород, все происходило куда как просто. Запоминаешь заклинание — или прямо с листа читаешь, — собираешь травы, машешь волшебной палочкой, трешь лампу, варишь зелье, и потусторонние силы слушаются тебя как миленькие. Все равно что делать заправку для салата, или играть в гольф, или собирать икейскую мебель — овладеваешь еще одним навыком, и готово. Кое-какие усилия, конечно, прикладываются, но с математикой или, скажем, игрой на гобое это даже сравнить нельзя. Колдовать может всякий дурак.
Узнав, что это не совсем так, Квентин испытал извращенное облегчение. Талант — та самая сила, что срабатывала в его груди при каждом правильном заклинании — тоже требовался, но была еще и работа, масса работы. Каждое заклинание приспосабливалось к Условиям, которые не напрасно писались с заглавной буквы. Условия могли относиться к чему угодно: магия, как тонкий прибор, настраивалась под нужный контекст. Десятки страниц с таблицами, показывающими, как Первичные Условия влияют на те или иные чары, Квентин заучил наизусть — а после этого шли сотни Правил и Исключений.
Изучение магии, помимо прочих сравнений, можно сравнить с изучением языка. Учителя и учебники трактуют ее как упорядоченную систему, в действительности же это бурная хаотическая стихия. Она подчиняется правилам, лишь когда того хочет — особых случаев и одноразовых вариантов в ней почти не меньше, чем правил. Бесчисленные сноски, обозначенные звездочками, крестиками и прочей полиграфической фауной, покрывают страницы пособий; магия без них, что Талмуд без комментариев.
Маяковский заставлял их запоминать все это — и не просто запоминать, а вводить в организм. Все великие чародеи, конечно, имели талант, говорил он своей безмолвной аудитории, но помимо этого их головы работали как мощная справочная машина, способная управлять огромным количеством информации.
Квентин думал, что в первый день он прочтет им лекцию, но Маяковский развел всех по отдельным комнаткам вроде монашеских келий: где-то высоко зарешеченное окошко, единственный стул, простой деревянный стол, на стене полка со справочниками. Все чисто и готово к работе, как будто здесь только что прошлись березовым веником.
— Садись, — сказал Маяковский.
Квентин сел. Профессор жестами расставляющего шахматы человека положил перед ним молоток, деревянный брусок, коробку с гвоздями, листок бумаги и книжку в тонком пергаментном переплете.
— Гвоздезабивающие чары Леграна. — Профессор постучал по бумаге. — Знаешь их?
Квентин, конечно же, знал — их все знали. Стандартное учебное заклинание обеспечивало вхождение гвоздя в материал прямо, с одного-единственного удара — теоретически вроде просто, а на практике сущий кошмар. Существовали буквально тысячи его пермутаций в зависимости от разных Условий. Забить чертов гвоздь по Леграну было чуть ли не трудней, чем без помощи магии, но это упражнение широко применялось в дидактических целях.
Толстый ноготь Маяковского постучал по обложке книги.
— Здесь на каждой странице разный набор Условий. Понятно? Все разное — место, погода, положение звезд, время года. Переворачиваешь страницу и произносишь заклинание в зависимости от данных Условий. Я вернусь, когда ты доберешься до конца книги. Khorosho? 
С течением дня его русский акцент становился все гуще — он глотал стяжения и обходился без определенных артиклей. Когда он вышел, Квентин раскрыл книгу. Не слишком творческий индивид вывел на первой странице ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ. Квентину почему-то казалось, что Маяковский это граффити видел, но не стал убирать.
Вскоре Квентин узнал заклинание Леграна так, как не хотел бы знать ни одно заклинание. С каждой страницей Условия приобретали все более противоестественный характер. Он произносил заклинание Леграна в полдень и в полночь, зимой и летом, на горных вершинах и в тысяче ярдов под землей. Произносил его под водой и на лунной поверхности. Произносил в метель на берегу острова Мангарева, что вряд ли могло случиться — ведь Мангарева входит во Французскую Полинезию и находится в Тихом океане. Произносил как мужчина, как женщина и даже — какой в этом смысл? — как гермафродит. Произносил в гневе, с противоречивыми чувствами и с глубоким сожалением.
Во рту у него пересохло, руки онемели. Четырежды он попадал молотком по большому пальцу. Шляпки гвоздей усеяли деревяшку. Когда Квентин с беззвучным стоном запрокинул голову на твердую спинку стула, вошел профессор Маяковский с позвякивающим подносом.
На подносе обнаружились чашка горячего чая, стакан воды, комочек сливочного европейского масла и толстый ломоть ноздреватого хлеба. Была также рюмка с чем-то вроде перцовки — Маяковский приложился к ней сам, прежде чем поставить на стол.
Сделав это, он сильно ударил Квентина по лицу.
— Это за то, что сомневался в себе.
Чокнутый, подумал Квентин, схватившись за щеку. Как есть трахнутый. Он же может с нами сделать все, что угодно.
Маяковский снова раскрыл книгу на первой странице и перевернул листок с заклинанием. На бумаге проступил другой текст: Гвоздеизвлекающие чары Бюжоля.
— Сначала, пожалуйста.
Прошел, выходит, припадок?
После его ухода Квентин встал, потянулся, хрустнув коленями, и подошел к окну. Монохромный снежный пейзаж вызывал галлюцинации, расцвечивающие его яркими красками. Солнце за все это время не сдвинулось с места.

Так примерно и проходил первый месяц. Менялись чары, менялись Условия, но комната оставалось той же, и дни, заполненные бесконечными повторами, походили один на другой. Зловещие предупреждения Маяковского полностью оправдались — он, пожалуй, даже кое о чем умолчал. В американском Брекбиллсе Квентина даже в худшие времена грызло смутное подозрение, что ему все сходит слишком легко, что те жертвы, которых требуют от него наставники, слишком малы по сравнению с обещанным ему званием мага. В Южном Брекбиллсе он впервые почувствовал, что расплачивается настоящей валютой.
Он понял также, зачем их послали сюда. Профессор Маяковский требовал невозможного — человеческий мозг не создан для переваривания информации в таких гигантских объемах. Попытайся Фогг ввести такой режим на родной почве, дело бы неминуемо кончилось бунтом.
Трудно было сказать, как остальные это выдерживают. Они встречались только в холле и за едой, а общаться могли лишь переглядываясь и пожимая плечами. У Элиота глаза были совершенно пустые, как, вероятно, и у самого Квентина. Даже оживленные черты Дженет застыли, как маска. Чары, наложенные на их голосовые связки, охватывали и письменные принадлежности: ручки отказывались писать.
Квентину полагалось бы истосковаться по контактам с другими людьми, но ничего подобного он не чувствовал. Он все дальше уходил от них, все глубже погружался в себя. Как заключенный, он переходил из спальни в столовую, из столовой в свой одиночный класс под тусклым взором белого солнца. Однажды он забрел на крышу Западной башни, где долговязый экстраверт по имени Дейл изображал мима перед безжизненной публикой. Квентин даже головы не повернул посмотреть — его чувство юмора угасло в белом безмолвии.
Когда профессор Маяковский, воспринимавший все это как должное, объявил через три недели, что чары немоты сняты, новость встретили молча: никто и не заметил, что запрет отменен.
Маяковский немного изменил расписание. Большей частью они занимались теми же Условиями и бесконечными Исключениями, но появилось и кое-что новое. В холле вырос трехмерный лабиринт из проволочных колец — туда следовало посылать различные предметы, оттачивая свою концентрацию и контроль. Начали со стеклянных шариков, за ними последовали стальные, чуть уже колец. Когда шар задевал кольцо, между ними проскакивала искра, а заклинатель получал удар током.
Еще позже в лабиринт стали посылать светляков, направляя их крошечные мозги силой внушения. Все молча следили друг за другом — успешным завидовали, неудачников презирали; режим превратил их в законченных индивидуалистов. Особенно плохо получалось у Дженет — она так давила на своих светлячков, что они загорались. Маяковский с каменным лицом заставлял ее повторять снова и снова, она заливалась слезами. Это могло длиться часами — никто не уходил, пока не заканчивала вся группа. Они часто и спали там.
Шли недели. Студенты, все так же храня молчание, углублялись в те области магии, на которые у Квентина раньше нипочем не хватило бы духу. Теперь они занялись превращениями. Квентин сделал полный разбор заклинания, превратившего их в гусей: фокус состоял большей частью в убавлении, сохранении и восстановлении массы тела. Один восхитительный день они провели в облике белых медведей: бродили по плотному снегу и замахивались друг на дружку желтыми лапами. Управлять сверхтяжелыми, упакованными в шкуры и жир телами было не так легко: все то и дело заваливались на спину, что только добавляло веселья.
Маяковский, хотя и не пользовался любовью, шарлатаном определенно не был. Он делал такое, чего Квентин ни разу не видел в Брекбиллсе и что, вполне возможно, не делалось уже много веков. Однажды он продемонстрировал чары, обращающие вспять энтропию — им, правда, не разрешил повторять. Разбил стеклянный шар и восстановил заново, точно фильм назад прокрутил. Восстановил лопнувший газовый баллон и вновь наполнил его атомами гелия, извлекая их порой из зрительских легких. Без зазрения совести умертвил камфарой паука и, наморщившись от натуги, вернул его к жизни. Несчастное, непоправимо травмированное насекомое сделало несколько кругов по столу и уползло в угол, а Маяковский перешел к новой теме.
Месяца через три после начала семестра он велел студентам превратиться на день в полярных лис. Странный выбор — они уже превращались в млекопитающих, и это было не труднее, чем трансформация в птиц — но лисий день, надо признаться, доставил им массу удовольствия. Квентин тут же понесся на четырех лапах по снежной равнине, что из-за быстроты бега и близости к земле напоминало реактивный полет на небольшой высоте. Канавки и валики на снегу выглядели как горы и пропасти; он перепрыгивал через них, обегал их, проскакивал насквозь. При каждом повороте его заносило, он поднимал высокий снежный фонтан, и вся стая валилась на него с радостным визгом и тявканьем.
Квентин совсем забыл, что такое общая радость — так заблудившийся спелеолог забывает, что такое солнечный свет, и начинает думать, что ничего такого в природе не существует. Они гонялись друг за другом до потери дыхания, катались в снегу — в общем, вели себя как полные идиоты. Квентин своим маленьким лисьим мозгом безошибочно определял, где кто. С неправильным прикусом — Элиот, голубовато-белый толстячок — Джош, маленькая большеглазая лисичка — Элис.
Набесившись вдоволь, они стали играть, гоняя льдинку носом и лапами. Цель игры оставалась неясной, но каждый накидывался на льдинку как ненормальный, пока ее не отбирал у него кто-то другой.
Зрение у полярных лис не особенно острое, зато нюх просто невероятный. Квентин даже в свалке определял однокашников по запаху, и постепенно один из них — резкий, мускусный, скунсовый — стал пересиливать все остальные. Человек счел бы, что пахнет кошками, но лиса-Квентина он притягивал как наркотик. Улавливая этот запах каждые пару минут, он трепыхался, как попавшая на крючок рыба.
Он продолжал играть, но игроков оставалось все меньше. Элиот улепетнул в снежные дюны, льдинку теперь гоняло всего десять лис, потом их осталось восемь. Куда это они? Взлаял лисий мозг Квентина.
И что это за охренительный запах, который все время бьет ему в нос? Вот, опять! На этот раз он нашел источник и сунул морду в ее мех по самые уши: то, что осталось от его сознания, все это время подсказывало ему, что так пахнет Элис.
Это было против всяческих правил, но нарушать правила не менее приятно, чем подчиняться им — как он раньше не понимал? Лисы совсем забросили льдинку и возились друг с другом, как он и Элис. Лисьи гормоны и инстинкты захлестывали остатки человеческого мышления.
Он вцепился зубами в густой мех у нее на шее. Ей как будто не было больно, а если и было, то удовольствие в этом тоже присутствовало. Сам он уже не мог остановить того, что творилось с ним, а если и мог, то зачем? Только люди сдерживают себя; живой жизни это противно, и веселый маленький лисий мозг может лишь презирать такие понятия.
Темный лисий глаз Элис закатился от ужаса и тут же зажмурился от наслаждения. Их частое дыхание белело, смешивалось и таяло в воздухе. Ее белый мех был жестким и гладким одновременно. Она тявкала каждый раз, когда он погружался в нее — где уж тут останавливаться.
Снег жег их, как горячие угли, и они отдавались поглощавшему их огню.

Их очередной завтрак, на взгляд постороннего наблюдателя, мало чем отличался от предыдущих. Молодые люди в белом, не разговаривая и не глядя друг на друга, усаживались за стол и поедали то, что перед ними поставили. Квентину, однако, казалось, что он перемещается по Луне: гигантские замедленные шаги, звенящая тишина, вокруг вакуум, миллионы телезрителей. Он старался ни на кого не смотреть, в особенности на Элис.
Она, сидя через три человека от него, без всяких эмоций ела свою овсянку. Он и через световой год не догадался бы, о чем она думает, зато хорошо знал, что на уме у других. Это происходило на открытой местности, как-никак. У всех на глазах. Или они все занимались тем же? Лицо у него горело. Он не знал даже, была ли Элис девственницей и осталась ли ею, если была.
Все было бы куда проще, если б он понял, в чем смысл. Может, он любит Элис? Он стал вспоминать то, что чувствовал к Джулии — нет, ничего похожего. Они просто потеряли контроль над собой. И не они даже, а их лисьи тела. Незачем принимать это близко к сердцу.
Маяковский восседал во главе стола. Он знал, что так будет, думал Квентин, яростно тыкая вилкой в сырные хлопья. Если группа юнцов, два месяца протомившихся в одиночестве, превращается в глупых похотливых животных, ясно, что будет дальше.
Извлек Маяковский какое-то удовольствие из всего этого или нет, умысел у него, как выяснилось на следующей неделе, безусловно имелся. Квентин сосредоточился на учебе, как лазер, лишь бы только ни на кого не смотреть и не думать о том, что по-настоящему важно — например, что он все-таки чувствует к Элис и кто занимался с ней сексом на льду, он или лис. Продираясь сквозь новый массив Условий и Исключений, он забивал этой мурой и без того перенасыщенный мозг.
Скудная антарктическая палитра вводила студентов в групповой транс. Дрейфующий снег открыл ненадолго низкую сланцевую гряду, единственную топографическую деталь в безликом пейзаже. Все смотрели на нее с крыши, как в телевизор. Квентину это напомнило пустыню в «Блуждающей дюне» — господи, он целую вечность не вспоминал о Филлори. Может, и вся его прошлая жизнь была только страшным сном? Мир в его воображении был сплошной Антарктидой — бесцветный континент расползся, как раковые метастазы, по всему глобусу.
Все они малость свихнулись, хотя и по-разному. Некоторые помешались на сексе. Из-за полной атрофии высших функций они, пусть и не буквально, превратились в животных, контактирующих без помощи слов. Пару раз по вечерам Квентин натыкался на импровизированные оргии; участники собирались в пустом классе или в чьей-нибудь комнате, совсем или наполовину скидывали белую форму и наяривали молча, с остекленевшими глазами. Однажды он заметил там Дженет. Посторонние не изгонялись и даже приветствовались, но Квентин не присоединялся и не смотрел. Он просто уходил, чувствуя свое превосходство и почему-то гнев — возможно, на ту часть себя, которая мешала ему поучаствовать. Элис он, к невероятному своему облегчению, в этой компании не видел ни разу.
Время шло — по крайней мере, должно было как-то двигаться. Единственным доказательством этого служила буйная растительность на лице Квентина и прочих студентов мужского пола. Он сильно похудел, хотя ел нормально. Из гипнотического состояния его бросало в галлюцинации. Какие-то мелочи — круглый камешек, прут от метлы, пятно на белой стене — приобретали таинственное значение и исчезали через пару минут. В классе среди соучеников появлялись фантастические фигуры. Он видел изящное насекомое вроде богомола, прилипшее к спинке стула, видел гигантскую ящерицу в роговой чешуе — она говорила с немецким акцентом, и ее голову окружало белое пламя. Однажды ему привиделся человек, чье лицо скрывала пышная ветка с листьями. Квентин знал, что долго такого не выдержит.
Но как-то раз после завтрака Маяковский вдруг объявил, что до конца семестра осталось всего две недели и пора серьезно задуматься о сдаче экзамена. Испытание состояло попросту в том, чтобы дойти от Южного Брекбиллса до Южного полюса, преодолев около пятисот миль. Еды, карт и одежды при этом не полагалось — питать и защищать себя нужно было с помощью магии. Полет тоже исключался. Идти следовало пешком и в человеческом облике, а не в виде белых медведей, пингвинов и прочей устойчивой к холоду фауны. На всякую взаимопомощь накладывался запрет — студенты, если хотели, могли рассматривать это как состязание. Время не ограничивалось, и сдавать этот экзамен было необязательно.
Двух недель было маловато для подготовки, но вполне достаточно, чтобы истерзаться вопросом: сдавать или нет? Никаких особых мер безопасности приниматься не будет, подчеркивал Маяковский. Он, конечно, будет следить за ними, но не факт, что ему удастся спасти чью-то окоченевшую задницу.
Тут было над чем подумать. Надо ли опасаться солнечных ожогов? Или снежной слепоты? Что лучше — закалить подошвы собственных ног или сообразить какую-нибудь магическую обувку? Можно ли добыть на кухне бараний жир, необходимый для согревающих чар Чхартишвили? Зачем вообще объявлять об экзамене, если его можно и не сдавать? Что будет, если сдать его не получится? Все это больше походило на ритуал или розыгрыш, чем на экзамен.
В последнее утро Квентин встал рано, собираясь порыться контрабандой на кухне. Он решил, что будет участвовать: надо же в конце концов знать, под силу это ему или нет.
Почти все кухонные шкафы оказались заперты — он был явно не первый, кто додумался здесь пошарить. Тем не менее он насыпал в карманы муки, сунул завалявшуюся серебряную вилку и пару проросших чесночных головок — авось пригодится.
На лестничной площадке его поджидала Элис.
— Хочу спросить у тебя кое-что, — решительно сказала она. — Ты меня любишь? Если нет, так прямо и говори — я просто хочу это знать.
Держалась она храбро, но договаривала уже не в полный голос, а шепотом.
Квентин ни разу не смотрел ей в глаза с того лисьего дня, то есть почти три недели. Он стоял перед ней на ледяном каменном полу в жалком человеческом виде и думал: как может девушка, которая не мылась и не стриглась пять месяцев, сиять такой красотой?
— Не знаю. — Голос у него заржавел от бездействия, а слова пугали больше, чем все произнесенные им заклинания. — Надо бы, наверно, но нет. Я просто не знаю.
Он старался говорить легко и небрежно, но тело налилось тяжестью, и каменная площадка вместе с ними летела куда-то вверх. В этот момент, требовавший полной ясности мысли, он не понимал, врет он или говорит правду. Почему за все это время, выучив столько всего, он не уяснил для себя эту важную вещь? Почему так подвел их обоих?
— Все в порядке. — Связки, державшие его сердце в груди, напряглись от ее мимолетной улыбки. — Я так и думала. Просто хотела проверить, будешь ты врать или нет.
— А что, должен был? — растерялся он.
— Все в порядке, Квентин. Это было приятно. То есть секс. Что плохого, если иногда делаешь что-то приятное?
Избавив его от необходимости отвечать, она встала на цыпочки и коснулась его губ своими. Кончик языка между сухих потрескавшихся губ был мягкий и теплый — единственное теплое, что еще осталось на свете.
— Постарайся не умереть. — Она потрепала Квентина по щеке и пошла вниз в предрассветных сумерках.

После всего этого об экзамене он почти уже и не думал. Наружу их выпускали поодиночке и с интервалами, чтобы помешать сговору. Для начала Маяковский заставил его раздеться — прощайте, мука, чеснок и гнутая вилка. Стоило Квентину выйти голым за периметр защитных чар, поддерживавших температуру на сносном уровне, на него накинулся холод — немыслимый холод. Его словно в горящий керосин окунули. Воздух обжигал легкие. Квентин скрючился, зажав руки под мышками.
— Счастливо. — Маяковский кинул ему пакет с серой вязкой массой — бараньим жиром. — Bog s’vami. 
Ну, хоть так. Квентин знал, что у него в запасе всего пара секунд — потом пальцы окоченеют. Он вскрыл пакет, сунул в него руки и забормотал заклинание Чхартишвили. Когда стало несколько легче, он наложил сверху другие чары: защиту от солнца и ветра, скорый ход, укрепление ног, закалку подошв. Потом прочел навигационное заклинание, и в белом небе засветился золотой компас, видимый только ему.
Теоретическую базу заклинаний он знал, но никогда еще не испытывал их вместе и в полную силу. Он чувствовал себя как супергерой, как биоробот. Все, он в игре.
Повернувшись лицом к Югу на шкале компаса, он припустил к горизонту. Обошел только что покинутый колледж, вздымая босыми ногами сухой порошковый снег. Подкрепленные магией бедра работали как пневматические поршни, икры — как стальные пружины — ступни как тормозные колодки из кевлара.
После он почти ничего не мог вспомнить о последовавшей за этим неделе. Его задача в чисто техническом смысле сводилась к поддерживанию и раздуванию крохотного огонька жизни вкупе с сознанием, пока весь антарктический континент норовил отнять у него тепло, сахар и воду, благодаря которым огонек и горел.
Спал он чутко и очень мало. Моча приобрела темный янтарный цвет, а потом совсем перестала течь. Природа удручала своей монотонностью: за каждым хребтиком открывался клон прежнего вида, уходящий в бесконечную даль. Мысли блуждали кругами, счет времени давно был потерян. Между песенкой, рекламирующей мясную продукцию Оскара Майера, и темой из «Симпсонов» Квентин беседовал с Джеймсом и Джулией. Иногда он путал Джеймса с Мартином Четуином, а Джулию с Джейн. Жировая прослойка таяла, ребра выпячивались — того и гляди кожу прорвут. Любая ошибка могла стоить дорого. Используемые им чары, могущественные и долговечные, жили собственной жизнью; если он умрет, его труп, скорее всего, так и будет чесать к Южному полюсу.
Пару раз в день, а то и чаще, под ногами у него разверзались синие трещины, вынуждая либо идти в обход, либо совершать волшебный прыжок. Однажды он споткнулся и провалился на сорок футов в синюю тьму. Чары, защищавшие его нагое бледное тело, были так плотны, что он, не потерпев никакого вреда, замедлил падение и застрял между ледяными стенками трещины. Потом взмыл вверх, как Лоракс, и продолжил свой бег.
По мере того как его физические силы слабели, он все больше опирался на железный магический каркас, который приобрел благодаря профессору Маяковскому. Успешное применение чар больше не казалось ему счастливой случайностью: оба мира, реальный и магический, стали для него равноправными. Наиболее простые заклинания давались ему бессознательно. Магическую силу он брал из себя столь же естественно, как соль из солонки. Иногда он даже импровизировал, ограничивая себя новыми, еще не вызубренными Условиями. В таких случаях магия обретала настоящую форму — раздробленную и хаотическую, но доступную шарящим вслепую пальцам его сознания.
Маяковский как-то прочел им лекцию. В свое время Квентин, можно сказать, пропустил ее мимо ушей, но сейчас, на ледовой равнине, она вспоминалась ему дословно.
«Вы не любите меня, — говорил профессор. — От одного моего вида вас тошнит, skraelings.  — (Так он их называл. На языке викингов это, кажется, означало „несчастные“.) — Но послушайте меня хотя бы сейчас, раз в жизни. Достигнув определенного уровня как заклинатели, вы будете свободно манипулировать окружающей вас реальностью. Не все, конечно: ты, Дейл, вряд ли перейдешь этот Рубикон. Но некоторые будут чародействовать очень легко, почти автоматически, при минимальном участии сознательной мысли. Когда это с вами произойдет, попрошу об одном: отдайте себе отчет в этой перемене и держитесь настороже. Для истинного мага нет четкой границы между тем, что находится у него в голове, и тем, что лежит снаружи. То, чего вы желаете, тут же сбудется, а то, что ненавистно вам, уничтожится. В этом отношении маг не слишком отличается от ребенка или от сумасшедшего. Ему необходимы очень ясная голова и очень сильная воля. Каждый из вас скоро поймет, есть ли в нем эта ясность и эта сила».
Маяковский с нескрываемым отвращением обвел взглядом безмолвных студентов и сошел с кафедры.
«Что могут понимать эти сопляки, — бурчал он при этом. — Вот повзрослеют, тогда…»
Когда наконец-то настала ночь, над головой у Квентина зажглись звезды невиданной яркости и красоты. Он бежал, задрав голову, высоко поднимая колени. Ниже пояса он не чувствовал ничего. Он превратился в призрак, в блуждающий дух, в струйку тепла посреди скованной полночным морозом Вселенной.
На горизонте появилось свечение. Должно быть, другой студент, skraeling  вроде Квентина, следовал параллельно ему милях в двадцати-тридцати к востоку, слегка опережая его. Квентин подумал, не пойти ли ему встречным курсом… хотя зачем? Рисковать дисквалификацией, чтобы сказать кому-то «привет»? На что ему, духу, струйке тепла, нужен кто-то другой?
Этот другой, кем бы он ни был, использовал иной набор чар. Квентин был слишком далеко, чтобы понять, какие именно это чары, но сопровождались они большим количеством розовато-белого света.
Неизящно, подумал Квентин.
С восходом солнца тот, другой, снова исчез из виду.
Какое-то неизмеримое время спустя Квентин моргнул. Его погодоустойчивые глаза уже утратили эту привычку, но сейчас его беспокоило нечто, не поддающееся сознательному определению — какое-то темное пятнышко.
Пейзаж, если это возможно, стал еще монотоннее. Полосы аспидного сланца, встречавшиеся раньше на белом снегу, остались далеко позади, как и загадочная, вмерзшая в лед черная масса вроде угольного брикета. Квентин решил, что это метеорит.
Он ушел далеко. После нескольких суток условного сна его мозг превратился в машину для мониторинга чар и перестановки ног, а с компасом тем временем творилось что-то неладное. Шкала вихлялась и вела себя ненормально. Раздувшийся Север занял пять шестых диска, подавив все прочие направления, а Юг, на который следовал Квентин, съежился в крошечную каракульку.
Темное пятнышко в высоту было больше, чем в ширину. На каждом шагу Квентина оно подскакивало вверх-вниз, как и следовало постороннему объекту — стало быть, это был не дефект роговицы. Кроме того, оно росло и скоро выросло в Маяковского, одиноко стоящего на снегу с одеялом в руках. Здесь, видимо, и был Южный полюс — Квентин совсем забыл, куда бежит и зачем.
Когда он оказался достаточно близко, Маяковский поймал его, завернул в тяжелое колючее одеяло и повалил. Ноги Квентина дрыгнулись еще пару раз и затихли. Он лежал на боку, тяжело дышал и трепыхался, как выловленная рыба. Впервые за девять дней он перестал бежать. Небо закружилось колесом, Квентина вырвало.
— Molodyetz,  Квентин, — говорил Маяковский. — Молодец. Ты это сделал, теперь домой.
В кои веки он не издевался, а говорил с чувством. Небритое лицо на миг расплылось в кривой желтозубой улыбке. Одной рукой он поставил студента на ноги, другой очертил портал и пропихнул Квентина на ту сторону.
Квентин, охваченный психоделическим вихрем зелени, не сразу понял, что лежит на задней террасе Брекбиллса в летний день. Кампус после полярных льдов ошарашивал красками, звуками и теплом. Квентин зажмурился. Опять дома!
Он перевернулся на спину. Каменный пол грел спину, птицы оглушительно щебетали. Открыв глаза, он увидел нечто еще более странное, чем трава и деревья: высокого сутулого мага на фоне антарктического пейзажа. Снег клубился вокруг него и таял, попадая в портал. Это напоминало овальную живописную панель, висящую в воздухе, но волшебное окно уже закрывалось. Сейчас он вернется в свой опустевший полярный замок, подумал Квентин и помахал Маяковскому, но тот смотрел не на него, а на Лабиринт. На его лице читалась такая тоска, что Квентин отвел глаза.
Портал закрылся. Шел месяц май, наполненный пыльцой воздух после разреженной антарктической атмосферы казался густым и горячим, как суп. Это напомнило Квентину его первый день, когда он прибыл в Брекбиллс прямо из промозглого Бруклина. Солнце палило вовсю. Он чихнул.
Его встречали Элиот, Джош и Дженет в старой брекбиллсской форме, потолстевшие и довольные — можно было подумать, что с января они только и делали, что жевали сэндвичи с растопленным сыром.
— Добро пожаловать, — сказал Элиот, вгрызаясь в желтую грушу. — Нам о тебе сказали всего десять минут назад.
— Ох и тощий же ты, — вытаращил глаза Джош. — Чародею требуется усиленное питание и, вероятно, душ.
Квентин знал, что через пару минут расплачется и потеряет сознание. Все еще закутанный в кусачее одеяло, он лежал и смотрел на свои застывшие бледные ноги. Признаков обморожения он не видел — один палец, правда, торчал не под тем углом, но пока не болел.
Как комфортно, когда лежишь на горячем камне, а на тебя смотрят сверху. С ума сойти. Наверно, полагалось бы встать, хотя бы из вежливости, но двигаться ему пока не хотелось. Полежать еще хотя бы минутку. Он заслужил отдых.
— Ты в порядке? — спросил Джош. — Как это было?
— А Элис-то тебя кинула, — сказала Дженет. — Вернулась два дня назад и тут же домой отправилась.
— Ты полторы недели пробыл во льдах, — добавил Элиот. — Мы беспокоились.
Ну чего они треплются? Другое дело, если бы он мог просто лежать и молчать. Просто смотреть на них, и слушать, как чирикают птицы, и чувствовать под собой нагретые плиты. Да еще бы стакан воды, пить страшно хочется. Он хотел сказать об этом своем ощущении, но из пересохшего горла вырвался только хрип.
— Он, кажется, хочет что-то спросить. — Дженет откусила от Элиотовой груши. — Ну да, правильно. Кроме вас двоих, больше никто не пошел. Что мы, дураки, что ли?

ЭЛИС

Каникулы Квентин провел не в Бруклине, поскольку его родители больше не жили там. Внезапно, не советуясь с ним, они продали за огромные деньги дом в Парк-Слоуп и поселились, как пенсионеры, в Честертоне, тихом бостонском пригороде. Их новым домом стал псевдоколониальный гараж-Махал. Теперь мать могла полный день заниматься живописью, а отец бог весть чем.
Шока от разлуки с домом, в котором он вырос, Квентин, как ни странно, не испытал. Он искал и не находил в себе тоску по родным местам. Видимо, он, сам того не заметив, окончательно расстался с прежней жизнью и прежним собой — просто теперь все это отсекли начисто. Так даже легче, хотя родителями двигали явно не эти, а чисто финансовые мотивы.
Честертонский дом, желтый, с зелеными ставнями, стоял на участке величиной в акр. Участок, подвергшись агрессивному ландшафтному дизайну, стал достойным представителем самого здания — дом со своими крыльями и кровельными коньками расползался во все стороны, как будто его не построили, а надули. Цементные кондиционирующие бункера гудели круглые сутки, и реальность в такой обстановке выглядела еще нереальней обычного.
В Брекбиллсе было лето, во всем остальном мире — сентябрь. Родители встревожились при виде изнуренного сына, который выглядел и вел себя как контуженый.
Но любопытство их было, как всегда, ненавязчивым, а полнехонький пригородный холодильник помогал Квентину набирать вес.
Поначалу он просто радовался теплу, нормальному сну, радовался освобождению от Маяковского, Условий и беспощадного зимнего света, но через семьдесят два часа заскучал. В Антарктиде он мечтал, что целыми днями будет валяться в постели, но сбывшаяся мечта приелась ему на удивление быстро. Пустые разговоры после безмолвия Южного Брекбиллса раздражали его. Телевизор представлялся ему электронным кукольным театром, вымышленной версией утратившего всякое значение мира. Единственно реальная, при всей своей фантастике, жизнь шла где-то далеко, в Брекбиллсе.
Квентин, как всегда на каникулах, ушел в филлорийский запой. Обложки 70-х годов в гамме «желтая подводная лодка» совсем истрепались или оторвались напрочь — он использовал их вместо закладок, — но мир внутри их, устояв против времени и иронии, оставался все таким же живым и свежим. Квентин только теперь по-настоящему оценил глубину второй книги, «Служба времени». В ней Руперта и Хелен неожиданно переносят в Филлори из интернатов, где они оба учатся — единственный случай, когда Четуины посещают эту страну зимой, а не летом. Они попадают в прошлое, в период, накладывающийся на первую книгу. Руперт, зная все заранее, идет по следам Мартина и тогдашней Хелен, слово в слово повторяющих свои тогдашние действия. Не показываясь им на глаза, он оставляет для них ключи и подсказки (загадочный персонаж, известный как Лесовик, оказывается в конце концов Рупертом). Может быть, Пловер написал «Службу времени» как раз для того, чтобы заделать все сюжетные прорехи «Мира в футляре часов»?
Хелен тем временем охотится за таинственным Странствующим Зверем из Филлори. Поймать его, по преданию, невозможно, но если все-таки поймаешь — логику побоку, — он исполнит твое сокровенное желание. Извилистый след Зверя ведет ее по зачарованным гобеленам, украшающим библиотеку замка Белый Шпиль. Порой за каким-нибудь вышитым кустом она замечает Зверя; он умильно глядит на нее и тут же опять скрывается, мелькая раздвоенными копытами.
В конце книги появляется, как обычно, парочка жвачных констеблей — близнецы-овны Эмбер и Амбер. Они, конечно, добрые, но прямо-таки по-оруэлловски знают все, что творится в Филлори, и обладают, похоже, неограниченной властью — хотя и редко вмешиваются в судьбы тех, кого опекают. В основном просто отчитывают за устроенный беспорядок — один начинает фразу, другой заканчивает, — заставляют заново присягать на верность и уходят косить люцерну какому-нибудь бедному фермеру. Руперта и Хелен они неумолимо выставляют обратно в реальный мир, в сырые, холодные, обшитые деревом коридоры их частных школ.
Квентин перечитал даже «Блуждающую дюну», пятую и последнюю в серии (насколько было известно всем, кроме него), которую фаны любили меньше других. В этой книге, в полтора раза длинней всех прочих, главными героями становятся Хелен и самая младшая Четуин, умненькая интровертка Джейн. Настрой у нее не такой, как у прежних книг: Четуины, безуспешно проискав два предыдущих тома пропавшего брата Мартина, загрустили немного, хотя чисто английской неукротимости не утратили. Девочки, войдя в Филлори, встречают песчаную дюну, путешествующую самостоятельно по всему королевству Взобравшись на нее, они перемещаются через зеленую местность в пустыню на дальнем юге, где остаются почти до конца книги.
Действия там очень мало. Джейн и Хелен заполняют страницы бесконечными рассуждениями о том, что хорошо и что плохо, христианской метафизикой для подростков и спорами, чему они должны быть верны — Земле или Филлори. Джейн, сильно обеспокоенная судьбой Мартина, немного завидует ему, как и Квентин. Некий железный закон препятствует прочим Четуинам остаться в Филлори навсегда, но Мартин, похоже, нашел лазейку — или лазейка его нашла. Живой или мертвый, он сумел продлить свою туристскую визу.
Хелен же, в которой есть начальственная жилка, сердита на Мартина — по ее мнению, он просто прячется где-то, чтобы не возвращаться домой. Как ребенок, не желающий бросить игру и лечь спать. Как Питер Пэн. Когда он наконец повзрослеет и поймет, что такое жизнь? Она называет его эгоистом, самовлюбленным типом, «самым маленьким из всех нас».
В конце концов сестер подбирает клипер, идущий по пескам, словно по морю. Его команду составляют большие, до приторности милые зайчики (критики «Дюны» всегда сравнивают их с эвоками, но судном они управляют с полным знанием дела).
Зайчики дарят сестрам волшебные пуговицы, способные переносить с Земли в Филлори и обратно. По возвращении в Англию Хелен в приступе ханжества прячет эти пуговицы и не говорит Джейн, куда спрятала. Джейн, обругав ее в замечательно сильных выражениях, переворачивает весь дом, но пуговиц не находит. На этой разочаровывающей ноте кончается и книга, и вся серия «Филлори».
Квентин, хотя и знал, что это не последняя книга, не мог догадаться, куда повернул Пловер в «Волшебниках». Во-первых, у него кончились Четуины. В каждой из книг всегда действуют двое детей: кто-то из предыдущей истории и новый, следующий по старшинству. Но Джейн у них самая младшая — неужели она, нарушив традицию, одна придет в Филлори?
Во-вторых, интрига всегда включает поиски входа в Филлори, той волшебной двери, которая открывается для одних только Четуинов. Читатель, зная, что она непременно должна найтись, каждый раз удивляется, когда это происходит. Но с пуговицами можно сновать туда-сюда, как на шаттле — где же тут волшебство? Может, потому Хелен и спрятала их. С тем же успехом в Филлори могли провести метро.

Разговоры Квентина с родителями напоминали диалоги в экспериментальном театре. По утрам он лежал в постели до упора, чтобы не завтракать с ними, но они каждый раз его дожидались. Выиграть в этом соревновании Квентину не светило: если ему нечего было делать, то им и подавно. Иногда он думал, что они ведут какую-то свою игру, не посвящая его в ее правила.
Спустившись, он заставал их за столом, усыпанным крошками и кожурой фруктов. Садился, открывал «Честертон честнат» и начинал судорожно подыскивать тему для разговора.
— Ну что, в Южную Америку не раздумали ехать?
— В Южную Америку? — вздрагивал отец, забывший, похоже, о присутствии сына.
— А разве вы не собирались туда?
Родители переглядывались.
— Мы собираемся в Испанию. И Португалию.
— А, ну да, в Португалию. Мне почему-то взбрело, что в Перу.
— Маму, как художницу, приглашают в Лиссабонский университет по обмену. Потом поедем в лодке по Тигру.
— По Тежу, дорогой! — поправляла мама с заливистым смехом типа муж-у-меня-идиот. — По Тежу! Тигр в Ираке. — И откусывала от тоста с изюмом.
— Да уж, на Тигре туристам сейчас не климат. — Сказав это, папа долго смеялся и спрашивал: — А помнишь, как мы по Волге катались?
После этого они дуэтом углублялись в воспоминания о России. Многозначительные паузы намекали, видимо, на сексуальные эпизоды, о которых Квентин не желал знать. Прямо-таки позавидуешь Четуинам, у которых папа на фронте, а мама в психушке. Маяковский такие разговоры мигом бы прекратил — интересно, трудно ли насылать на людей немоту?
Где-то к одиннадцати утра Квентин, дойдя до точки, сбегал из дому в Честертон, упорно скрывавший свои интриги и тайны за благополучным зеленым фасадом. Водить машину он так и не научился и потому ездил на белом отцовском велике выпуска 70-х, весившем около тонны. Из уважения к славному колониальному прошлому город принял ряд драконовских законов, сохранявших его в состоянии противоестественной антикварное.
Квентин не знал здесь ни единой живой души. Он посетил особняк какого-то деятеля времен Революции, с низкими потолками и тяжелыми балками. Осмотрел белую унитарианскую церковь постройки 1766 года, а также газоны, где ополченцы когда-то вступили в бой с хорошо обученными и вооруженными красномундирниками — угадайте, кто победил. За церковью обнаружился приятный сюрприз: кладбище семнадцатого века, квадратик ультра-зеленой травы, усыпанный желтыми листьями вяза. Внутри, за погнутой чугунной оградой, было прохладно и тихо.
Плохие стихотворные эпитафии на украшенных крылатыми черепами надгробиях повествовали о целых семьях, умерших от горячки. Местами буквы стерлись и не поддавались прочтению. Квентин, присев на корточки в мокрой траве, пытался расшифровать надпись на очень старой плите; голубой сланец раскололся надвое и глубоко врос в зеленый дерн, вздымавшийся навстречу ему, как волна.
— Квентин.
Выпрямившись, он увидел девушку примерно своего возраста, только что вошедшую в кладбищенскую калитку.
— Да? — Откуда она знает его имя, хотелось бы знать.
— Тебе, наверно, не приходило в голову, что я могу разыскать тебя. Спорю, не приходило.
Она шла прямо к нему. Квентин с опозданием понял, что останавливаться она не намерена. Девушка схватила его спереди за куртку, оттеснила назад и загнала в кипарис. Ее лицо маячило в опасной близости от его, как гневная маска. С утра шел дождь, хвоя намокла.
Квентин подавил импульс к сопротивлению. Не драться же с ней, да еще и на кладбище.
— Эй-эй-эй! — сказал он. — Полегче.
— Ну вот я и здесь. — Девушка явно находилась на грани срыва. — Придется поговорить со мной. Придется договориться.
Теперь он видел, что предупредительные знаки покрывают ее сплошняком. Душевным равновесием тут и не пахнет. Бледная, тощая, глаза дикие, прямые длинные волосы давненько не мыты. Одета по-готски, руки обмотаны черной изолентой, кисти с тыльной стороны исцарапаны.
Он мог ее вообще не узнать.
— Я тоже там была, — говорила Джулия, глядя ему в глаза. — В этой так называемой школе. Ты поступил туда, правильно?
Тогда до него дошло. Она все-таки сдавала вступительный экзамен, он не ошибся. Сдавала, но не прошла. Ее отсеяли сразу после письменных тестов.
Однако здесь что-то не так. Все, кто не сдал экзамен, подвергаются мягкой обработке памяти и снабжаются убедительным алиби. Это не просто и не слишком этично, но гуманно и вполне извинительно. Только в ее случае чары, похоже, сработали не до конца.
— Джулия, — сказал он. Они стояли нос к носу, от нее пахло никотином. — Джулия, что ты здесь делаешь?
— Не прикидывайся! Не смей! Ты учишься в этой школе, так ведь? В волшебной школе?
Квентин сохранял спокойствие. Первое правило Брекбиллса — не говорить о колледже с посторонними. За это его исключить могут, но разве он виноват, что Фогг плохо стер ее память? Это ведь Джулия, не кто-нибудь там. Ее милое веснушчатое лицо совсем близко — теперь на нем кроме веснушек еще и прыщи, и выглядит оно куда старше. Она страдает.
— Ну да, — сказал он. — Учусь.
— Так я и знала! — крикнула она, топнув сапожком по кладбищенской траве. Значит, наполовину, если не больше, это был блеф, заключил Квентин. — Знала, что это было реально, а ни в каком ни во сне! — Она закрыла лицо руками и конвульсивно всхлипнула.
Квентин перевел дух и одернул куртку.
— Слушай, Джулия, — начал он, положив ладонь на ее сгорбленную узкую спину. — Тебе вообще ничего не положено помнить. Всем, кто не поступил, корректируют память.
— Но я должна была! — Джулия выпрямилась; в ее покрасневших глазах горела холодным огнем навязчивая идея. — Должна была поступить. Это просто ошибка. — Ее взгляд прожигал Квентина. — Я такая же, как и ты, понимаешь? Потому и не поддалась их корректировке.
Квентин очень хорошо ее понимал. Неудивительно, что она так изменилась. Посмотрев один-единственный раз в щелку занавеса, она напрочь слетела с катушек. Другой мир, увиденный мельком, не отпускает ее. Она пала жертвой Брекбиллса.
В свое время он готов был на все ради нее — да и сейчас был готов, только не знал, чем помочь. Почему он чувствует себя таким виноватым?
— Это не так работает, — сказал он. — Магические способности никого не могут предохранить против чар забвения.
Она жадно смотрела на него, слыша только то, что хотела услышать: что магия — вполне реальная вещь. Квентин хотел отойти чуть подальше, но она схватила его за рукав.
— Нет-нет-нет-нет. Постой, Кью. Пожалуйста. Я ведь к тебе за помощью.
Волосы, которые она выкрасила в черный цвет, выглядели сухими и пережженными.
— Я бы с удовольствием, но не знаю, что я могу…
— Просто посмотри сюда. Посмотри.
Она отпустила его рукав — неохотно, точно боясь, что он исчезнет или сбежит, — а потом вдруг изобразила баскскую оптическую иллюзию, известную как призматический спрей Угарте.
Наверно, в Сети нашла. В Интернете встречаются иногда крупицы подлинной магической информации, хотя ее очень трудно выкопать из-под кучи фальшивок, да и кому это надо? На eBay как-то продавался брекбиллсский блейзер, Квентин сам видел. Профаны, в принципе, могут освоить самостоятельно пару-другую чар — это бывает редко, но все же случается. Настоящие маги называют таких деревенскими колдунами. Одни из них успешно выступают как фокусники, другие становятся во главе какой-нибудь секты, проповедуя викку, сатанизм или нетрадиционное христианство.
Джулия произносила заклинание так, словно играла Шекспира в любительском театре — не сознавая, что делает. Квентин нервно оглянулся на заднюю дверь церкви.
— Видишь? — Она торжествующе подняла руку. Чары в общем и целом сработали: ее пальцы с обкусанными ногтями оставляли в воздухе слабые радужные следы. Она махала руками, делая псевдочародейские жесты. Призматический спрей Угарте — просто трюк, никакой практической пользы он не приносит. Квентину стало больно при мысли, сколько месяцев, если не лет, Джулия потратила на него. — Ну, видел? — чуть не плача, спросила она. — Мне еще не поздно вернуться туда. Скажи им об этом.
— Джеймс знает?
Она потрясла головой.
— Ему не понять. Мы с ним больше не видимся.
Квентин очень хотел ей помочь, но не мог. Слишком поздно — лучше так прямо ей и сказать. Это и со мной могло бы случиться, подумал он. Чуть было не случилось.
— Я вряд ли что-то смогу. От меня это не зависит. Никогда не слышал, чтобы они передумали — дважды никто не сдает.
Хотя Элис позволили сдать без приглашения, вспомнил он.
— Ну все равно, скажи им. Просто напомни обо мне, ладно? Это ведь ты можешь сделать?
Она снова уцепилась за его руку — пришлось ему задуть призматический спрей, чтобы тот не проел рукав.
— Просто скажи, что видел меня. — Надежда угасала в ее глазах. — Пожалуйста. Я упражнялась все это время. Ты мог бы учить меня сам. Я сделаю все, что ты хочешь. У меня тетка в Винчестере, я могу переехать к ней. А хочешь, Квентин? — Она коснулась его колена своим, и между ними, вопреки его воле, пробежал ток. Ее губы саркастически искривились. — Давай поможем друг другу. Раньше тебе хотелось.
Квентин злился на себя — за то, что поддался соблазну — и на весь мир заодно. Ему хотелось заорать во весь голос что-нибудь непристойное. При падении человека всегда страшно присутствовать, но она… кто угодно, только не Джулия. Мне за всю жизнь не увидать столько горя, сколько перенесла она, думал Квентин.
— Послушай, — сказал он. — Если я им скажу, они просто найдут тебя и вычистят твою память — теперь уж как следует.
— Пусть попробуют, — внезапно обозлилась она. — В прошлый раз у них не очень-то вышло. — Дыхание со свистом вырывалось через ее раздутые белые ноздри. — Скажи мне, где находится это место. Сама я найти не могу. Скажи, и я от тебя отстану.
Хорош он будет, если Джулия заявится в Брекбиллс, требуя зачисления, и сошлется при этом на него.
— Где-то в северной части штата Нью-Йорк, на Гудзоне. Я точно не знаю. Там рядом Вест-Пойнт. Колледж невидим — даже я не сумел бы его найти. Но я упомяну про тебя, если ты вправду этого хочешь.
Он чувствовал, что делает только хуже. Не надо было признаваться — соврал бы, и все, а теперь уже поздно.
Джулия прильнула к нему, словно сил у нее совсем не осталось. В свое время это было пределом его мечтаний.
— Они не смогли сделать так, чтобы я забыла, — прошептала она. — Понимаешь? Не смогли.
Позор, позор, позор, говорил ему стук ее сердца. Почему ее не приняли? Из них двоих определенно должны были взять ее, и с памятью тоже нехорошо получилось. Надо, чтобы Фогг исправил ошибку — ей же самой лучше будет. Придет в себя, вернется в свой колледж, снова сойдется с Джеймсом, продолжит свою прерванную жизнь.
В Брекбиллс он вернулся на следующее утро. Все остальные уже были там и удивлялись, что он протянул так долго. Каждый из них пробыл дома максимум двое суток, а Элиот вообще не покидал колледжа.

В Коттедже было прохладно, тихо и безопасно. Вот он, их настоящий дом. Элиот взбивал яйца с бренди, пытаясь соорудить гоголь-моголь, хотя его об этом никто не просил. Джош и Дженет играли в идиотскую, но очень популярную в Брекбиллсе карточную игру под названием «Атака» — магический эквивалент принятой повсеместно «войны». Квентин использовал ее для демонстрации ловкости своих рук, и с ним поэтому никто играть не садился.
За игрой Дженет повествовала об антарктических приключениях Элис. Все, кроме Квентина, уже слышали эту историю, а сама Элис сидела тут же на подоконнике и листала старый гербарий. Квентин все время думал, как они встретятся после того разговора на лестнице — но вместо неловкости, вопреки всем ожиданиям, испытал приступ тихого счастья.
— А когда Маяковский хотел ей всучить бараний жир, она ему в морду пакет швырнула!
— Я хотела просто отдать, — вставила Элис, — но на морозе меня так трясло, что я нечаянно бросила. А он: «chyort vozmi!» 
— Что ж ты не взяла жир-то?
— Не знаю. — Она отложила книгу. — Просто я уже придумала, как обойтись без него. И не хотела, чтобы Маяковский пялился на меня голую. Мне даже в голову не приходило, что он будет снабжать нас жиром, поэтому к Чхартишвили я совсем не готовилась.
Белая ложь — у нее этот Чхартишвили от зубов отлетал. Квентин очень по ней соскучился.
— Как же ты грелась? — спросил он.
— Сначала попробовала этот немецкий термогенез, но он слабел каждый раз, когда я засыпала. Просыпалась каждые пятнадцать минут на вторую ночь — удостовериться, что жива еще, а на третьи сутки стала сходить с ума и решила использовать вспышку Миллера.
— Что-то не улавливаю, — нахмурился Джош. — Она-то чем тебе помогла?
— Если ее немного подправить, излишки энергии дают тепло вместо света.
— Ты знаешь, что запросто могла бы изжариться? — спросила Дженет.
— Знаю. Но немецкая фигня не работала, и ничего другого мне в голову не пришло.
— Я, кажется, видел тебя один раз, — сказал Квентин. — Ночью.
— Ты не мог меня не заметить. Я светила, что твой маяк.
— Голый маяк, — вставил Джош.
Элиот принес миску и стал разливать по чайным чашкам вязкое неаппетитное вещество. Элис, захватив книгу, направилась к лестнице.
— Погодите, сейчас подбавлю горячего! — крикнул Элиот, натирая в чашки мускатный орех.
Квентин, не вняв призыву, последовал за Элис.
Сначала он думал, что все у них теперь пойдет по-другому, потом — что все постепенно вернется в норму. Теперь он решительно не хотел, чтобы все куда-то там возвращалось. Внизу он все время смотрел на Элис — даже когда она увидела, что он на нее смотрит, и смущенно отвела взгляд. Что-то в ней притягивало его, как противоположный заряд. Он чуял под одеждой ее голое тело, как вампир чует кровь. Может, Маяковский оставил в нем что-то от лиса.
Элис читала, лежа поверх покрывала на одной из двух стоящих рядом кроватей. В мансарде под скошенной крышей было жарко и довольно темно. Там стояла старая мебель — плетеный стул с продавленным сиденьем, комод с застрявшим ящиком; стены были оклеены темно-красными обоями, как ни в одной другой комнате. Квентин наполовину открыл возмущенно взвизгнувшее окно и плюхнулся на другую кровать.
— Веришь, нет? У них тут полное собрание в ванной. — Элис повернула книгу обложкой к Квентину — это, как ни поразительно, был «Мир в футляре часов».
— У меня такое же издание дома. — Мартин Четуин на обложке проходил сквозь часы — ноги еще в этом мире, голова в Филлори, нарисованном как зимняя страна чудес в стиле диско 70-х.
— Я их много лет в руках не держала. Помнишь Лошадку? Большую, бархатную, которая катает тебя по кругу? Как я хотела такую, когда была маленькая. Ты все пять прочел?
Квентин не знал, стоит ли сознаваться в своем фанатизме.
— Ну, пролистал точно.
Элис, хмыкнув, снова взялась за книгу.
— Ты еще не понял, что ничего не можешь от меня утаить?
Квентин, заложив руки за голову, смотрел в низкий скошенный потолок. Это как-то неправильно — они, в конце концов, не брат и сестра.
— Ну-ка подвинься. — Он лег рядом с Элис бедро к бедру, чтобы уместиться на узкой кровати. Она подняла книгу, и они стали читать вместе, соприкасаясь плечами. Квентину казалось, что они лежат на полке в купе очень быстро идущего поезда — если посмотреть в окно, увидишь пролетающий мимо пейзаж. Оба старались дышать очень тихо. — Насчет Лошадки я так и не понял. Одна она там или где-то бродит целый табун? И потом ее уже полагалось бы одомашнить.
Элис довольно чувствительно хлопнула его книгой по голове.
— Еще чего. Лошадка — вольный дух и при этом слишком большая. Я всегда думала, что она механическая, что ее кто-то сделал.
— Кто, например?
— Ну, не знаю. Волшебник, когда-то давно. И она, конечно же, девочка.
Дженет сунула голову в дверь — эвакуация, похоже, приняла массовый характер.
— Ха! Как вы можете это читать?
Элис инстинктивно подвинулась, но Квентин остался на месте.
— Как будто ты сама не читала.
— Конечно, читала — в девять лет. И требовала, чтобы дома меня звали Фионой.
Дженет ушла, оставив за собой уютное, лишенное эха молчание. Комната постепенно проветривалась. Квентин воображал, как нагретый воздух невидимым пером уходит из нее в летнее небо.
— Ты знаешь, что семья Четуин существовала на самом деле? — спросил он. — Они жили с Пловером по соседству.
Элис, после ухода Дженет придвинувшаяся обратно к нему, кивнула.
— Грустная история.
— Почему грустная?
— Ты не знаешь, что с ними случилось?
Квентин помотал головой.
— Про них тоже есть книжка. Ничего интересного в основном: почти все стали домохозяйками, владельцами страховых компаний и прочее. Один, кажется, женился на богатой наследнице, другой погиб на Второй мировой. Но знаешь, что стало с Мартином?
Квентин снова мотнул головой.
— Ну, ты же помнишь, как он исчез в книге? Так он и в реальности тоже исчез. Может, сбежал, а может, все было намного хуже. Пропал как-то после завтрака, только его и видели.
— Реальный Мартин?
— Реальный Мартин.
— Бог мой, вот ужас-то.
Он попытался представить себе это английское семейство, румяное и растрепанное. Стоят себе, как на старой коричневой фотографии, все в белых костюмах для тенниса, и вдруг раз — дыра в середине. Страшное известие, медленное осознание, непреходящий ущерб.
— Мне это напоминает о брате, — сказала Элис.
— Я знаю. — Квентин не опустил глаза под ее острым взглядом: он действительно знал.
Он приподнялся на локте, чтобы видеть ее. Вокруг них закружились потревоженные пылинки.
— В детстве… даже не в таком уж и детстве… я завидовал Мартину.
— Я знаю, — улыбнулась она.
— Потому что думал, что он все-таки это сделал. Знаю, это было задумано как трагедия, но в моем понимании он сорвал банк, сломал систему. Остался в Филлори навсегда.
— Да, понятно. — Элис нерешительно положила руку ему на грудь. — Этим ты и отличаешься от нас всех, Квентин, — что до сих пор по-настоящему веришь в магию. Ты ведь знаешь, что больше никто не верит? Мы просто знаем, что магия реальна, и все. Верно я говорю?
— Это плохо? — сконфузился Квентин.
Она кивнула, и ее улыбка сделалась еще шире.
— Плохо, Квентин, плохо.
Он поцеловал ее и пошел запирать дверь.

Так началось то, что начиналось уже давно. Сначала они робели, словно боясь, будто кто-то или что-то их остановит. Когда ничего такого не последовало, они начали срывать друг с друга одежду, гонимые не только желанием, но и стремлением потерять контроль над собой. Так бывает только в фантазиях. Дыхание и шорохи отзывались громом в ничего такого не ведавшей спаленке — один бог знает, что из этого было слышно внизу. Квентин шел прямо к цели, исследуя, как далеко готова зайти Элис и как далеко она позволит зайти ему, а она всячески потворствовала этим его изысканиям. Он это делал не в первый раз — собственно, и с Элис не в первый, — но сейчас все было иначе. Настоящий, человеческий, секс был гораздо круче хотя бы тем, что они, закомплексованные цивилизованные люди, преображались в потных, похотливых, нагих животных не по волшебству, а потому, что на каком-то уровне всегда были ими.
Свой роман они не афишировали и даже между собой редко говорили на эти темы, но другие все понимали и старались как можно чаще оставлять их вдвоем — а они этим пользовались. Напряженность между ними наконец-то прошла. То, что Элис хотела Квентина не меньше, чем он ее, было по-своему не меньшим чудом, чем все испытанное им в Брекбиллсе, и поверить в это было не легче, но он все-таки верил — куда ж деваться. Любовь к Джулии долго привязывала его к пустому холодному Бруклину; любовь Элис, куда более реальная, наконец-то укрепила его связь с новой жизнью и с Брекбиллсом. Фэнтези оделось в плоть и наполнилось кровью.
Элис все это понимала. Она, похоже, всегда знала, что думает и чувствует Квентин, порой даже заранее, и хотела его, несмотря на это — или как раз из-за этого. Они вдвоем нахально оккупировали верхний этаж Коттеджа, а в свои официальные спальные комнаты заходили только взять что-нибудь. Посторонние рисковали наткнуться на нежную сцену и на раскиданное повсюду белье.
Тем же летом произошли и другие чудеса. Трое физиков, даже плохо успевающий Джош, окончили Брекбиллс. Официальная церемония намечалась на будущую неделю, и студентов других специальностей не приглашали. Выпускникам по традиции разрешалось остаться в Брекбиллсе до конца лета, но не позже того.
Квентина, как и всех физиков, это ошеломило. Он не мог представить Брекбиллс без них и не мог представить жизни вне Брекбиллса. Но выпускников, судя по всему, будущее не слишком тревожило: из Брекбиллса в широкий мир вел хорошо проторенный путь.
Маги раскинули свою сеть по всему свету, и голодная смерть им как таковым не грозила. Они могли делать, в общем-то, что хотят при условии, что не будут мешать друг другу — главной проблемой было определить, чего им, собственно, хочется. Одни из них занимались гуманитарными проектами, потихоньку подправляли равновесие неблагополучных экосистем и продвигались в правящие органы магического сообщества. Другие — таких было много — просто путешествовали, баловались изящными искусствами и создавали компьютерные военные игры. Третьи шли в науку. Многие магические школы (кроме Брекбиллса) предлагали своим выпускникам что-то вроде аспирантуры с получением светской степени; случалось также, что новоиспеченные маги просто поступали в обычный немагический университет. Совмещение современных наук, особенно химии, с магической техникой было злободневным течением: с новыми трансурановыми элементами каких только чар не придумаешь, знай твори.
— Я вот думаю, не потолковать ли с темзенским драконом, — сказал как-то Элиот. По случаю жары все сидели на полу в библиотеке Коттеджа.
— С кем? — удивился Квентин, а Джош спросил:
— Думаешь, он тебя примет?
— Нельзя выяснить, пока не попробуешь.
— Минутку, — сказал Квентин. — Кто или что это — темзенский дракон?
— Дракон, который живет в Темзе, — объяснил Элиот. — Уверен, что у него есть и другое имя, драконье, но вряд ли мы его сможем произнести.
— Настоящий дракон? — Квентин оглянулся, ища поддержки. — Хотите сказать, что они существуют? — Обычно он всегда чувствовал, когда над ним прикалываются, но сейчас, кажется, был не тот случай.
— Ладно тебе, Квентин, — сказала Дженет. Они играли в «Атаку» — на этом этапе игры карты мечут через всю комнату. Вместо шляпы использовали кухонную миску.
— Я серьезно.
— Ты правда не знаешь? — не поверила Элис. — Мы же проходили это у Меерка. Маккейба читал?
— Не читал. — Квентин не знал, злиться ему или восторгаться. — Могла бы просто сказать мне, что драконы существуют на самом деле.
— Да как-то речь не заходила…
Драконы, похоже, и правда жили на свете — в основном водяные. Встречались они редко, на поверхность почти не всплывали. В каждой из крупных рек обитал свой дракон. Будучи практически бессмертными, они сделались кладезями самой разнообразной мудрости. Темзенский дракон, не столь общительный, как гангский, миссисипский или невский, был, по слухам, намного умнее и интереснее. Гудзонский дракон сидел в глубоком омуте с милю от брекбиллсской лодочной пристани — его уже век не видели. Старейший и самый крупный белый дракон почивал в водоносном слое под антарктическими полярными льдами и за всю историю не сказал ни слова ни с кем, включая своих сородичей.
— По-твоему, темзенский дракон так и даст тебе бесплатную профконсультацию? — съязвил Джош.
— Как знать. Их не поймешь, драконов. Ты задаешь им умные вопросы: откуда берется магия, есть ли жизнь на других планетах, каковы десять следующих чисел Мерсенна, а они хотят сыграть с тобой в китайские шашки.
— Обожаю китайские шашки, — ввернула Дженет.
— Вот и шла бы к темзенскому дракону сама, — вышел из терпения Элиот.
— Может, и пойду. У меня найдется о чем поговорить с ним.

Квентину казалось, что любовные узы связывают теперь не только их с Элис, но и всех физиков в целом. Поздно встав утром, они играли в пул, катались на лодке по Гудзону, обсуждали, что кому приснилось, спорили о разных магических мелочах. Личное похмелье каждого описывалось во всех подробностях, и соревнование на самое занудное высказывание не прекращалось ни на минуту.
Джош осваивал дребезжащее пианино в холле верхнего этажа. Прочие, лежа на траве, слушали, как он бесконечно долдонит «Душу и сердце» — они должны были уже на стенку от этого влезть, но почему-то не лезли.
Дворецкий Чамберс регулярно поставлял им редкостные бутылки из погребов Брекбиллса, которые все равно следовало почистить. Элиот, единственный тонкий ценитель, пытался передать другим мастерство дегустатора. Квентин, принципиально отказываясь сплевывать, каждый раз напивался, забывал, что выучил прошлым вечером, и начинал с нуля. Каждое утро он говорил себе, что больше в рот не возьмет алкоголя, но к пяти вечера менял мнение.

ЭМИЛИ ГРИНСТРИТ

Как-то, в особенно знойный день, все пятеро сидели посреди Моря. Они задумали испробовать коллективное заклинание, увеличивающее слух, зрение и физическую силу на пару часов. Викинги перед набегами делали то же самое, но чары эти, насколько физики знали, не применялись уже с тысячу лет. Руководивший квинтетом Джош признался, что не уверен даже, работают ли они вообще, — известно, какими хвастунами были жрецы у викингов.
Сегодня они начали прикладываться к бутылке с самого ланча. Тогда же Джош объявил, что, в принципе, все готово, и раздал всем по экземпляру рунического текста, который собственноручно переписал шариковой ручкой — но когда они добрались до места и начертали на траве черным песком нужный знак, было почти четыре. Дальше требовалось петь хором; физики, имея в составе напрочь лишенных слуха Дженет и Квентина, все время сбивались и начинали сначала.
Кое-как одолев заклинание, они сидели, смотрели на небо, на часовую башню вдали и вслушивались в себя — не прибавилось ли чего. Квентин сбегал в лес пописать. Когда он вернулся, Дженет помянула некую Эмили Гринстрит.
— Не говори только, что знала ее, — сказал Элиот.
— Я и не говорю. Помнишь эту корову Эмму Кертис — мы с ней в одной комнате жили на первом курсе? У нее есть кузина, которая живет в Лос-Анджелесе рядом с моими родителями. На каникулах я с ней пообщалась. Она тогда была здесь и рассказала мне всю историю.
— Надо же.
— А ты собираешься рассказать ее нам, — предположил Джош.
— Под большим секретом. Чтоб нигде никому.
— Эмма не корова, — заметил Джош, — а если и корова, то очень горячая. Японской породы. Она хоть заплатила тебе за то платье, которое облевала? — Ему, похоже, было все равно, подействовало заклинание или нет; он лежал на спине, глядя в безоблачное небо.
— Счас, заплатила. Теперь она где-то в Таджикистане, что ли, — спасает исчезающий вид кузнечиков. Вроде бы. Корова такая.
— Кто это, Эмили Гринстрит? — спросила Элис.
— Эмили Гринстрит, — со смаком начала Дженет, — была первым за сто пятьдесят лет человеком, добровольно ушедшим из Брекбиллса.
Сенсационное заявление уплыло вверх, как сигаретный дым. На Море сильно припекало и не было никакой тени, но лень мешала им куда-то переползти.
— Поступила она лет восемь назад. Родом, кажется, из Коннектикута, но не из того навороченного, где у всех деньги, родство с Кеннеди и болезнь Лайма. Из Нью-Хейвена или Бриджпорта, типа того. Тихая такая мышка…
— Почем ты знаешь, что мышка? — перебил Джош.
— Ш-ш! — Элис хлопнула его по руке. — Не встревай, я хочу послушать. — Полосатое одеяло, на котором они все лежали, было разостлано поверх бывшей песчаной руны.
— Знаю от Эмминой кузины. Кто тут вообще рассказывает? Раз я говорю, что она мышка, значит, у нее был хвост и ела она один швейцарский гребаный сыр. Эмили была из тех незаметных девочек, которые дружат с такими же незаметными девочками. Никто не может сказать, нравятся они тебе или нет. У них слабые подбородки, шрамы от ветрянки и большие очки. Подло так говорить, я знаю, но они всегда где-то сбоку.
Училась она хорошо и потихоньку добралась до третьего курса, где вдруг и выделилась: влюбилась в профессора. В них все влюбляются, это да — особенно мы, девчонки, у нас ведь у всех папочкин комплекс. Обычно мы благополучно преодолеваем этот период и переходим к лузерам своего возраста, но только не Эмили. Она полюбила страстно, глубоко и безумно — «Грозовой перевал», все дела. Стояла ночами у него под окном. Рисовала в классе его портреты. Плакала при луне, рисовала в классе луну и опять-таки плакала. Потом впала в депрессию, вечно ходила с опухшими глазами. Начала одеваться в черное, слушать «Смитс», читать Камю в оригинале. И тусоваться у Вуфи.
Все застонали. Фонтан в Лабиринте, о котором шла речь, официально назывался Ван-Пельт в честь жившего в восемнадцатом веке декана — но поскольку изображал он Ромула и Рема, сосущих волчицу с большим количеством отвисших сосков, его переименовали в Вуфи. Там собиралась местная богема и готы.
— Теперь, когда у нее появилась Тайна с большой буквы, ее, как ни странно, заметили: все хотели знать, что это за Тайна такая. И скоро в нее влюбился один разнесчастный парень. Она ему не отвечала взаимностью, потому что берегла чувства для профессора Секси, но пользу из этого извлекла — раньше-то в нее никто никогда не влюблялся. Ходила с ним всюду и флиртовала при всех в надежде, что ее истинная любовь начнет ревновать.
Перейдем теперь к третьей вершине нашего треугольника. Профессор по всем статьям не должен был поддаваться чарам студентки Эмили — посмеяться над ней в учительской и забыть, — но он почему-то поддался. Может, у него был кризис среднего возраста и он хотел вернуть утраченную юность посредством романа с мисс Гринстрит. Еще и женатый был, идиот.
Мы никогда не узнаем, что между ними было, но зашло все достаточно далеко. Потом профессор Секси то ли получил свое, то ли опомнился и пошел на попятный.
Эмили, само собой, еще больше обготилась и обрыдалась — Гори отдыхает, — а мальчик носил ей цветы и подарки и подставлял плечо.
Вы, может, знаете — я не знала, — что Вуфи тогда кое-чем отличался от прочих фонтанов. Потому-то все стукнутые и таскались туда. Человек не сразу замечал, что, глядя в него, не видишь своего отражения — только небо. И если небо в этот день, например, затянуто облаками, то в фонтане оно синее. Или наоборот. Стремное, короче, отражение. А иногда смотришь и видишь кого-то другого: эти люди выглядят удивленными, как будто посмотрелись в какой-то другой фонтан и увидели там не себя, а тебя. Кто-то, в общем, поменял местами отражения двух фонтанов. Кто и зачем это сделал и почему декан не исправил все как было, мне неизвестно.
Человек начинал думать, что это больше чем отражение — что можно нырнуть в фонтан, а вылезти где-нибудь в другом мире. С этими фонтанами всегда было что-то нечисто. Вы знаете, что они здесь были еще до Брекбиллса? Это колледж построили около них, а не наоборот. Так, во всяком случае, говорят.
Элиот фыркнул.
— Да, милый, люди так говорят. Ну, в общем, Эмили вечно торчала у Вуфи, курила и что-то обдумывала. Столько времени там провела, что начала узнавать одно из лиц в глубине, девочку, торчавшую у другого фонтана. Назовем ее Дорис. Та ее тоже заметила, и они стали махать друг дружке, здороваться как бы. Дорис, наверно, тоже была плаксивая — родственные души, короче.
Потом они нашли какой-то способ общения. Какой именно, ваш корреспондент опять-таки не докопался. Может, показывали друг другу записки — только тогда они должны были пользоваться зеркальным письмом, так ведь?
Не знаю, как обстояли дела в Вуфляндии, где жила Дорис, — может, там другая какая-то магия. Или ей просто поднадоело нытье Эмили насчет любовных переживаний, она и решила приколоться над ней. Или она, эта Дорис, была настоящее орудие зла. Короче, в один прекрасный день она спрашивает: может, все дело в твоей внешности? Не хочешь ли ее поменять?
Слушателей, лежащих на жарком солнце, проняла дрожь. Даже Квентин знал, что попытки изменить свою внешность к добру никогда не приводят. Магия здесь, можно сказать, бессильна: неразрывная обоюдная связь между лицом человека и тем, кто он есть — его душой, за неимением лучшего слова — делает этот процесс дьявольски трудным и фатально непредсказуемым. Очутившись в Брекбиллсе, Квентин не понимал, почему все они тут до сих пор не сделались красавцами и красотками. Взять ребят с крупными физическими недостатками — нога у Гретхен, челюсть у Элиота — почему они не поправят свои дефекты, как Гермиона из «Гарри Поттера» поправила себе зубы? Он не знал тогда, что это неизбежно ведет к катастрофе.
— Бедная Эмили, — продолжала Дженет. — Принимая через фонтан чары, которым ее обучала Дорис, она свято верила, что постигает тайну, ускользнувшую от всех остальных. Провела подготовительную работу и как-то ночью у себя в комнате приступила к заключительному этапу. Можете себе представить, что она ощутила, когда посмотрелась в зеркало и увидела, что сотворила с собой? — В голосе не склонной к сентиментальности Дженет слышалось искреннее сочувствие. — Я вот не могу. Честно.
Дело понемногу шло к вечеру. Лесная тень, дотянувшись до западной границы Моря, захватила край одеяла.
— Говорить она, выходит, еще могла, потому что как-то связалась со своим парнем. Он пришел, и они долго шептались через дверь, пока она его не впустила. Надо отдать парню должное: он, несмотря ни на что, не бросил ее. К учителям ему Эмили не позволила обратиться — деканом тогда была Данлеви, которая вышибла бы ее в мгновение ока.
Он наказал ей сидеть в комнате и ничего не делать, чтоб еще больше не навредить, а сам пошел копаться в библиотеке. Вернулся перед рассветом, и не с пустыми руками. Вообразите себе эту сцену: оба, всю ночь глаз не сомкнув, сидят с ногами на ее узкой кровати, а вокруг штук восемь книжек, раскрытых в нужных местах. Он что-то там смешивает в чашках, которые взял из столовой, она прислонилась остатками лба к стенке и как-то держится. Синева за окном светлеет — надо что-то делать, и быстро. Паника и сожаления остались где-то далеко позади, но надежда еще при ней.
Теперь представьте себе, что творится с ним. Ему, можно сказать, здорово повезло — это его звездный момент, шанс завоевать если не любовь, то хоть секс. Парень только и мечтал о случае вроде этого.
Но к этому времени он, думаю, уже стал соображать, что к чему. Монетка провалилась в автомат: он смекнул, что на этот страшный риск она пошла не ради него.
Так или нет, он был не в состоянии колдовать по-крупному. Он устал, был напуган, исстрадался от несчастной любви — или, может быть, просто чересчур сильно рвался ее спасти. Он приступил к контрчарам, взятым из колоды Таро времен Возрождения, и колоссальная энергия, выйдя из-под контроля, перекинулась на него самого. Он вспыхнул синим пламенем и сгорел у нее на глазах. Превратился в ниффина.
Об этом и говорил Фогг тогда в лазарете, вспомнил Квентин. О потере контроля. Все остальные, зная, видимо, что это за ниффин такой, не сводили глаз с Дженет.
— Тут Эмили свихнулась вконец. Буквально. Забаррикадировала дверь и никого не пускала, пока ее возлюбленный профессор не пришел лично. Весь колледж уже был на ногах. Не знаю, что он там чувствовал, ведь в некотором смысле все это вышло из-за него. Гордиться ему было нечем. Не знаю также, пытался ли он изгнать ниффина — если это вообще возможно.
Голову он, однако, не потерял. Велел всем держаться подальше и прямо там, на месте, вернул ей лицо. Из этого следует, что маг он был неплохой: чары из фонтана были крайне опасными, а Эмили в процессе своей ворожбы, полагаю, только добавила им вреда. Но он разложил все по полочкам и сделал ее похожей на человека, хотя прежней она, говорят, так и не стала. Не то чтобы уродкой сделалась, нет — просто переменилась. Не зная ее раньше, можно было и не заметить.
Ну вот в целом и все. Не знаю, как эту историю преподнесли родителям мальчика: они, кажется, тоже были маги, поэтому им могли и правду сказать — в слегка исправленном варианте.
Все долго молчали. Где-то на реке звонил колокол, прохладная тень охватила их целиком.
— А с профессором что? — спросила наконец Элис.
— Не догадались еще? — Дженет откровенно наслаждалась моментом. — Ему предложили выбор: позорное увольнение или перевод в Антарктиду, в южный филиал Брекбиллса. Что он, по-вашему, выбрал?
— О господи, — сказал Джош. — Маяковский.
— Это многое объясняет, — заметил Квентин.
— Вот именно.
— А Эмили? — снова спросила Элис. В ее голосе слышалась сталь — Квентин не совсем понимал почему. — Она что, просто ушла? Или ее послали в нормальную школу?
— Я слышала, она работает в одной манхэттенской фирме, — ответила Дженет. — Ее устроили на какую-то легкую должность, консалтинг или вроде того. Мотается весь день по Сети, и все. По-моему, она так и не оправилась до конца.
Завершив свою историю, Дженет тоже умолкла. Квентин парил в небе среди облаков. От вина ему мерещилось, что Земля болтается на карданной подвеске незакрепленная — и, видно, не ему одному: Джош, поднявшись на ноги, тут же потерял равновесие и упал.
Ему лениво похлопали, но он встал опять, сделал упор на согнутую в колене ногу и вдруг исполнил сальто назад.
— Работает, — объявил он, сияя. — Беру назад все, что наговорил про жрецов-викингов — работает, блин!
Пользу из древних чар извлек почему-то один только Джош. Пока остальные укладывались и вытряхивали одеяло, он вопил и скакал по полю, как Тарзан.
— Я викинг! Трепещите передо мной! Сила Тора и его воинства переполняет меня! Вашу мааааать!
— Надо же, как он счастлив, — сухо заметил Элиот. — В кои веки приготовил что-то как на картинке в поваренной книге.
Джош умчался в поисках более благодарной публики, распевая «Боевой гимн Республики». Дженет и Элиот побрели к Коттеджу, Квентин и Элис — к Дому. Их разморило от солнца и выпивки; Квентин решил, что завалится спать и не пойдет на обед.
— Как бы он не навредил кому-нибудь — прежде всего себе.
— Там предусмотрена какая-то система для защиты кожи и костяка, — успокоила его Элис. — Он может прошибить кулаком стену, ничего себе не сломав.
— Значит, прошибет обязательно.
Элис держалась еще тише обыкновенного. Только в сумеречных аллеях Лабиринта Квентин заметил, что ее щеки блестят от слез.
— Элис, милая, — сказал он с захолонувшим сердцем, поворачивая ее к себе. — В чем дело?
— Зачем ей нужно было это рассказывать? — пробормотала она, зарывшись в его плечо. — Зачем она так?
Квентин сразу почувствовал себя виноватым — он-то с удовольствием слушал Дженет. История действительно жуткая, но ему нравились готические рассказы.
— Да ведь она не со зла. Просто посплетничать захотелось.
— Не со зла? — Элис, отстранившись, свирепо вытерла слезы. — Я всегда думала, что мой брат погиб в автокатастрофе.
— Твой брат? — остолбенел Квентин. — Не понял.
— Он был на восемь лет старше меня. Родители сказали, что он погиб в автокатастрофе, но это он, я уверена.
— Кто? Тот парень?
— Думаю, да. Нет, не думаю — знаю. — Глаза Элис покраснели от слез и их насильственной ликвидации.
— Господи. Слушай, она не нарочно. Откуда ей было знать?
— Все она знает. — Элис снова двинулась к Дому. — Вон как время хорошо выбрала. И он был как раз такой, Чарли. Вечно влюблялся в кого попало. Он обязательно попытался бы спасти ее сам… дурень несчастный.
— Может, Дженет не знала все-таки.
— Ей того и надо, чтоб все так думали. Не поняли, какая она паскудная сука.
«Паскудный» в этом сезоне было самым модным ругательством Брекбиллса. Квентин продолжал бы заступаться за Дженет, но тут ему в голову стукнуло что-то другое.
— Так вот почему тебя не пригласили сюда, — медленно произнес он. — Из-за того, что произошло с твоим братом.
Она кивнула, глядя куда-то в пространство; ее неутомимый мозг уже принялся за работу, складывая новую мрачную картинку с учетом полученной информации.
— Они не хотели, чтобы и со мной что-то случилось… как будто я на такое способна. Господи, ну почему кругом одни идиоты?
Они остановились недалеко от выхода из Лабиринта, в густой тени, словно не готовы пока были выйти на дневной свет.
— По крайней мере, теперь я знаю. Но зачем она все-таки рассказала, Кью? Она же знала, что мне будет больно. Зачем?
Квентина беспокоил конфликт, наметившийся в их маленькой группе. Ему очень хотелось все объяснить и сгладить.
— Она злится, потому что ты красивее.
— Не поэтому, а потому что мы счастливы. Она сама давно влюблена в Элиота, но он-то ее не любит, — сказала Элис и пошла к выходу.
— Постой. — Квентин потряс головой, точно складывая рассыпавшийся пазл заново. — Зачем ей Элиот?
— Может, все дело в том, что она не может его получить — ей ведь все вынь да положь. Удивляюсь, как она еще за тебя не взялась. Думаешь, она не переспала с Джошем?
Они вышли из Лабиринта и поднялись на террасу, освещенную изнутри. На плитах лежали первые опавшие листья. Элис, как могла, привела в порядок лицо, благо косметики на нем почти не было. Квентин подавал ей бумажные носовые платки, думая о своем. Мир, полный неразгаданных тайн, не переставал удивлять его.

ПЯТЫЙ КУРС

С приходом сентября в физической группе остались только Квентин и Элис. Другие покинули колледж в вихре осенних листьев, по первому холодку. Разлуку с ними оставшиеся ощутили как шок, но к этому чувству, как крепкий напиток в коктейле, примешивалось немалое облегчение. Квентину очень хотелось, чтобы отношения между физиками были хорошими, больше того — совершенными. Совершенство — тонкая и рвущаяся при малейшем изъяне вещь — входила в миф, который он создавал о Брекбиллсе с неменьшим тщанием, чем Пловер свое «Филлори». Этот миф он не просто рассказывал сам себе, но искренне хотел в него верить. Между тем подспудное давление в группе росло, и под конец все стало разваливаться. Даже Квентин со своей почти безграничной способностью не замечать очевидного вынужден был это признать. Возможно, Элис была права — возможно, Дженет в самом деле любила Элиота, а ее ненавидела. Другая возможная причина так била в глаза, что Квентин просто не мог себя заставить взглянуть на нее в упор. Так или нет, физики явно теряли любовь друг к другу, которая раньше давалась им без всяких усилий. Поэтому Квентину стало легче, когда они наконец расстались. Пусть они никогда уже не будут такими друзьями, как раньше, — теперь он сможет вспоминать о былой дружбе, как это удобно ему. Память, застывшая как янтарь, всегда будет с ним.
Сразу после начала семестра Квентин сделал то, что и так уже долго откладывал: пошел к декану Фоггу и поговорил с ним о Джулии. Фогг нахмурился и коротко сказал, что займется этим.
Квентину очень захотелось схватить его через стол за дурацкие лацканы: напортачил с чарами забвения, а теперь, видите ли, займется. Он из кожи лез, объясняя декану, на какие страдания тот обрек Джулию — ни один человек не смог бы этого вынести, — а Фогг только слушал, не проявляя эмоций. Квентин, не придумав ничего лучшего, все-таки добился от него обещания пойти на самые крайние меры, чтобы облегчить ей жизнь. От Фогга он вышел не в лучшем настроении, чем вошел.
Сидя в столовой или проходя на переменах по пыльным в косых лучах коридорам, Квентин начал сознавать, как оторвались они с Элис от коллектива за эти два года и как мало у него знакомых студентов. Все предметные группы были замкнутыми кружками, но физики и среди них умудрились выделиться — а теперь их, физиков, осталось всего-то двое. Он все так же посещал лекции с другими пятикурсниками и болтал с ними, но знал, что занимает в их жизни очень скромное место.
— Спорю, они нас считают жуткими снобами, — сказала как-то Элис, — мы ведь всегда держимся в стороне.
Они сидели на холодном каменном ободе фонтана, известного как Сэмми — репродукции римского Лаокоона. Змеи душили жреца-оппозиционера и его сыновей, но изо рта у всех персонажей весело била вода. Они собирались удалить пятно с юбки Элис с помощью одного снадобья, которое лучше было применять на пленэре — но забыли самый главный ингредиент, куркуму, а назад идти им пока не хотелось. Было славное субботнее утро — собственно, почти уже день, и осенняя погода грозила перекинуться из тепла в холод.
— Ты думаешь?
— А ты разве нет?
— Ты, наверно, права, — вздохнул он. — Ублюдки бездушные. Сами снобы.
Элис бросила в фонтан желудь — тот отскочил от колена гибнущего жреца и плюхнулся в воду.
— По-твоему, мы в самом деле такие? — спросил Квентин.
— Не знаю. Нет, не такие. Мы ведь ничего против них не имеем.
— Вот именно. Среди них есть вполне приличные люди.
— Заслуживающие самой высокой оценки.
— Вот именно. — Квентин окунул пальцы в воду. — Ну и что же ты предлагаешь — быстренько пойти подружиться?
— Это единственные маги нашего возраста на всем континенте, — пожала плечами Элис. — Больше нам дружить не с кем.
Деревья на яркой синеве четко отражались в фонтане.
— Ладно… но не со всеми же.
— Господи, нет. Надо выбрать кого-нибудь, и еще неизвестно, захотят ли они-то с нами дружить.
— Точно. Кого выбираем?
— Да все равно.
— Нет, лиска, не все равно. — Квентин называл Элис «лиской» в память об их антарктическом приключении. — Они ведь не все одинаковые.
— Ну и кого же?
— Сурендру.
— Ладно, давай. Хотя нет: он ходит с этой паршивкой-второкурсницей. Ну, с зубами которая. Всегда пристает с сочинением мадригалов после обеда. Как насчет Джорджии?
— Мы слишком перегибаем с планированием. Надо, чтобы это случилось естественным образом.
— Ладно. — Элис рассматривала ногти с характерной для нее птичьей сосредоточенностью. Какая же она красивая, думал Квентин, что она только во мне нашла. Ему иногда вообще не верилось, что она существует на свете. — Только это будет твоя задача. Я для таких дел не гожусь.
— Знаю, что не годишься.
Она кинула в него желудем.
— Поддакивать было необязательно.
С этого дня они вышли из ступора и начали запоздалую кампанию по внедрению в социум своего курса, с которым совсем было потеряли контакт. На первый план вместо Сурендры и Джорджии неожиданно выдвинулась Гретхен, блондинка с тростью. Случилось это в основном потому, что Гретхен и Элис, к их гордости и смущению, выбрали старостами. Почти никакой ответственности этот пост за собой не влек — просто очередное инфантильное заимствование из системы частных английских школ, симптом англофилии, столь глубоко внедрившейся в ДНК Брекбиллса. Старостами назначались четверо студентов четвертого и пятого курсов, имеющих наивысший средний балл. Им полагалось носить на лацкане серебряную пчелку и вменялись в обязанность разные мелочи — например, наблюдение за очередью к единственному в кампусе телефону (древнему дисковому монстру, втиснутому в фанерную будку под задней лестницей). Взамен они получали доступ в гостиную для старост; эта комната с большим красивым окном помещалась в восточном крыле, и там всегда имелся запас приторно-сладкого шерри, которое Квентин с Элис через силу вливали в себя.
Сексом заниматься там тоже было очень удобно, если заранее договориться с другими старостами — это обычно не составляло проблемы. Гретхен, у которой тоже был бойфренд, охотно шла им навстречу. Третьей старостой стала Беатрис, симпатичная блондиночка со стрижкой сосульками, удивившая всех наличием столь высокого балла — она гостиной вообще не пользовалась. Главной задачей было не напороться на четвертого, которым был не кто иной, как Пенни.
Это назначение так поразило весь колледж, что разговоров о нем хватило на целый день. Квентин после той драки почти не разговаривал с Пенни, да и случая такого у него, собственно, не было. Пенни с тех пор сделался одиночкой, призраком. Это не просто осуществить в такой маленькой общине, как Брекбиллс, но у него, видимо, был талант. На переменах ледяное выражение его сковородочно-круглой физиономии пресекало всякие попытки общения, за столом он мгновенно уминал свою порцию и уходил. В неучебное время он либо бродил по окрестностям, либо сидел в своей комнате, укладывался рано и поднимался чуть свет.
Никто не знал, чем он занимается кроме этого. На специализации в конце второго курса его не причислили ни к одной группе: склонности Пенни, по слухам, не умещались ни в какие традиционные рамки. Правда это была или нет, рядом с его фамилией в списке студентов появилась характеристика НЕЗАВИСИМЫЙ. После этого он почти не ходил на занятия, а если и являлся, то сидел сзади с руками в карманах блейзера, ничего не записывал и вопросов не задавал. Весь его вид показывал, что он знает нечто, чего не знают другие. Иногда его видели с профессором Ван дер Веге, под чьим руководством он будто бы проходил интенсивный независимый курс.
Гостиная старост приобрела для Квентина и Элис решающее значение, поскольку Коттедж больше не был для них убежищем. Квентин как-то не подумал о том, что в прошлом году у физиков лишь по чистой случайности не появилось никого нового, что позволило им сохраниться в прежнем составе. По результатам последней специализации в группе прибавилось сразу четверо, и новенькие, каким бы вопиющим этот факт ни казался, имели столько же прав на Коттедж, сколько Квентин и Элис.
Старые физики продемонстрировали спортивное поведение. В первый день занятий они терпеливо сидели в библиотеке, дожидаясь, когда новенькие проникнут в дом. После долгих серьезных дебатов об угощении остановились на шампанском приличной марки, к которому — старички не хотели быть эгоистами, хотя и ощущали себя таковыми — прилагались дорогущие закуски в виде икры, устриц с тостами и крема из взбитой сметаны.
— Круто! — восклицали один за другим новые физики, разглядывая обширный интерьер, антиквариат, пианино и расставленные по алфавиту прутья разных деревьев. Выглядели они до невозможности юными. Квентин и Элис, памятуя, как их самих принимали здесь, старались блеснуть знаниями и остроумием.
Новенькие уселись рядком на кушетке. Они в ускоренном темпе пили шампанское — как дети, которым не терпится выйти из-за стола — и вежливо расспрашивали о картинах и библиотеке. Можно ли выносить книги наружу? Правда ли, что здесь имеется первое издание «Азбучной Арканы», написанное самим Псевдо-Дионисием? Надо же. А когда был построен Коттедж? Ух ты. Старина какая — древность, можно сказать.
Выждав, сколько требовали приличия, они подались в бильярдную. Поскольку ни та, ни другая сторона особенно не рвались общаться, Квентин и Элис остались на месте. Слыша, как резвится молодежь, они чувствовали себя никому не нужными реликтами минувшей эпохи. Круг замкнулся: они снова сделались аутсайдерами.
— У меня седина прорастает, — сказал Квентин.
— Я все время забываю их имена. Они как четверка близнецов.
— Присвоим им номера. Скажем, что это традиция.
— А номера будем путать, чтобы у них крышу снесло. Или назовем всех одинаково — Альфред, скажем.
— И девчонок?
— Девчонок в первую очередь.
Допивая теплое шампанское, они понемногу пьянели, но Квентину было уже все равно. В бильярдной что-то разбилось — бутылка, наверно; потом там подняли раму, и кого-то вырвало — надо надеяться, что в окно.
— Основная проблема взросления в том, что с маленькими становится неинтересно, — заметил Квентин.
— Надо сжечь этот дом, — заявила мрачная Элис — они и правда здорово набрались. — Выйти последними и подпалить.
— Мы пойдем прочь, а он будет гореть у нас за спиной. Как в кино.
— Конец эпохи. Или эры? В чем разница?
Квентин не знал. Придется искать что-то новое, путано думал он. Здесь оставаться больше нельзя, назад пути тоже нет — только вперед.
— Как ты думаешь, мы тоже были такие, как эта мелочь? — спросил он.
— Наверно, да. Даже хуже, спорить могу. И как только старшие нас терпели…
— Ты права. Ты права. Господи, насколько же они были лучше нас.

На зимних каникулах Квентин не стал навещать родителей. Накануне Рождества — реального Рождества — он, стоя в будке под лестницей и придерживая коленом фанерную дверцу, в очередной раз обсудил с ними нестандартное расписание Брекбиллса, а когда Рождество наступило по брекбиллсскому календарю, в реальном мире был уже март, и он не находил особого смысла в этом визите. Если бы они сказали, что соскучились, или проявили свое огорчение, он, может, и уступил бы — был готов уступить — но им, как всегда, было ни жарко ни холодно. Объявив, что у него другие планы на этот период, Квентин почувствовал, что больше не зависит от них, и отправился домой к Элис. Это была ее идея, но ближе к сроку Квентин перестал понимать, зачем это ей: ближайшее будущее явно вызывало у нее одни отрицательные эмоции.
— Сама не знаю, — ответила она на его вопрос. — Так вроде принято — все девочки приглашают домой своих мальчиков.
— Ну, необязательно. Я вполне могу и здесь переждать. Скажи дома, что мне курсовую надо дописывать, а увидимся в январе.
— Ты что, не хочешь? — расстроилась Элис.
— Конечно, хочу. Посмотреть на твой дом, познакомиться с твоими родителями. К своим, заметь себе, я тебя не зову.
— Ну и славно, — с наигранным весельем сказала Элис. — Обещаешь возненавидеть моих предков не меньше, чем я?
— Даже больше, если получится.
Открытие каникулярных порталов было долгой и утомительной процедурой. Студенты с вещами выстраивались в узком темном коридоре, а профессор Ван дер Веге отправляла кого куда из большой гостиной. Народ, радуясь концу сессии, пихался, визжал и баловался пиротехническими эффектами, но Квентин и Элис молча стояли рядом со своим багажом. Квентин, у которого почти не осталось одежды помимо брекбиллсской формы, постарался придать себе респектабельный вид. Он знал, что Элис живет в Иллинойсе, знал, что это на Среднем Западе, но даже на карте не сразу бы нашел ее родной штат. Он, если не считать школьной поездки в Европу, почти не покидал Восточного побережья, и в Брекбиллсе его познания по части американской географии тоже не сильно расширились. С Иллинойсом, как выяснилось позже, ему тоже не суждено было познакомиться близко.
Профессор Ван дер Веге открыла портал прямо в прихожую дома Элис. Мозаичный пол, по бокам дверные проемы без дверей, эхо как в церкви — точная имитация древнеримского особняка, все равно что войти за красный бархатный шнур в музее. Магические способности передавались, как правило, генетически — Квентин в этом смысле представлял исключение — и у Элис магами были оба родителя. Ей не приходилось надувать их, как он надувал своих.
— Добро пожаловать в дом, о котором время позабыло забыть. — Элис, пинком отправив свои чемоданы в угол, взяла Квентина за руку и привела по необычайно темному и длинному коридору в гостиную, чуть ниже уровнем. Там под разными углами стояли твердые римские кушетки, лежали подушки, а в середине плескался фонтан. — Папа каждые пару лет меняет весь интерьер: архитектурные чары ему удаются лучше всего. В моем детстве здесь было сплошное барокко с круглыми золотыми ручками. Мило, в общем-то, не то что японские бумажные перегородки — через них все, как есть, слышно. Потом настал период водопадов в стиле Фрэнка Ллойда Райта, пока маме не опротивела плесень. Тогда он преобразил это дело в ирокезский длинный дом, без стен и с земляным полом. Мы чуть не на коленях умоляли его сделать ванную. Он-то всерьез вознамерился какать в ямку — даже индейцы вряд ли на такое были способны.
С этими словами она плюхнулась на кожаную кушетку и углубилась в книжку, которую им задали на каникулы.
Квентин уже знал, что проще переждать периоды ее мрачного настроения, чем пытаться его улучшить. У каждого своя идиопатическая реакция на родной дом. Весь следующий час он бродил по дому, очень напоминающему помпейское жилище среднего класса — порнографические фрески тоже присутствовали, и только по части ванных комнат архитектор пошел на уступки. Обед, поданный деревянными куклами-автоматами, тоже был выдержан в историческом духе: телячьи мозги, попугайские языки, жареная мурена — все мало того что несъедобное изначально, но еще и наперченное так, что в рот не возьмешь. К счастью, хоть вина было вдоволь.
Когда они перешли к третьему блюду, фаршированной матке свиньи, на пороге возник низенький, дородный, круглолицый мужчина. Цвет его поношенной тоги напоминал нестираную белую простыню, темная щетина спускалась на шею, а оставшиеся на голове волосы не мешало бы немного подстричь.
— Ave atque vale!  — провозгласил он и вскинул руку в римском, скопированном нацистами, приветствии. — Добро пожаловать в домус Даниэлуса! — Я не виноват, если кто-то не понимает юмора, говорило его лицо.
— Привет, пап, — отозвалась Элис. — Это Квентин, мой друг.
— Здравствуйте. — Квентин встал. Попытка есть полулежа, на римский манер, наградила его болью в боку. Отец Элис пожал ему руку и тут же явно удивился, что держится за чужую конечность.
— Вы что, правда это едите? Я себе пиццу заказал, «Домино».
— Мы не знали. А мама где?
— Откуда мне знать. — Отец выпучил глаза, как будто это была бог весть какая тайна. — В последний раз я видел ее внизу — она работала над одной из своих композиций.
Он спустился, шлепая сандалиями, по ступенькам и налил себе вина из графина.
— Когда это было, в ноябре?
— Не спрашивай. Я утратил чувство времени в этом треклятом месте.
— Почему ты окна не проделаешь, пап? Очень темно.
— Окна? — Он снова выпучился — это, видимо, было характерно для его мимики. — Мы, благородные римляне, понятия не имеем об этой варварской магии.
— Вы здорово здесь потрудились, — вставил подлиза Квентин. — Все как настоящее.
— Благодарю. — Отец Элис осушил кубок, налил себе снова и тяжело сел, пролив немного вина на тогу. На его голых икрах, пухлых и белых, вертикально торчали черные волоски. Неужели красавица Элис переняла хоть пару генов от этого человека? — Я затратил три года, чтобы это скомпоновать. Целых три. А осточертело мне это через два месяца. Я не могу есть их еду, тога вечно замызганная, от каменных полов у меня шпоры в пятках. Зачем мне такая жизнь? — Он свирепо уставился на Квентина, как будто тот намеренно скрывал от него разгадку. — Скажите кто-нибудь — я не знаю!
Элис смотрела на отца так, словно он убил ее котенка или щенка. Квентин замер, надеясь, что хозяин дома, как динозавр, перестанет его замечать. После недолгого, но тягостного молчания тот встал.
— Gratias  и спокойной ночи! — Он перекинул край тоги через плечо и удалился. Куклы-автоматы заклацали за ним, подтирая пролитое вино.
— Это был папа. — Элис закатила глаза, точно ожидая смехового сопровождения, но его никто не включил.
Внедрившись в эти суровые условия, как во вражеский тыл, Элис и Квентин устроились довольно удобно. Частицы отрицательной эмоциональной энергии, отравлявшие здесь каждый дюйм, проходили сквозь Квентина как нейтрино, не причиняя ему никакого вреда. Он, подобно супермену с другой планеты, пользовался иммунитетом против всей местной инфекции и старался по возможности оградить Элис. Он хорошо знал, каково это, когда родители тебя игнорируют — только его предки это делали из любви друг к другу, а предки Элис из ненависти.
К достоинствам дома следовало причислить полную тишину, большой запас римского вина — сладкого, но вполне пригодного для питья — и возможность спать в одной комнате без каких-либо возражений со стороны родителей. К тому же отец устроил под домом громадные римские бани, перенеся туда куски водоносного слоя из средне-западной тундры. Каждое утро они старались спихнуть друг друга в горячий кальдариум или ледяной фригидариум, а потом мокли нагишом в тепидариуме.
Мать Элис Квентин за две недели видел всего один раз. На эту худую, высокую — выше, чем ее муж, — женщину с завязанными сзади русыми волосами Элис была похожа еще меньше, чем на отца. Она сообщила Квентину, что изучает эльфийскую музыку, исполняемую в основном крохотными, неслышными человеку колокольчиками. Читала ему лекцию битый час, ни разу не спросив, кто он такой и что делает в ее доме. Когда одна ее хилая грудь высунулась из-под расстегнутого кардигана, под которым больше ничего не было, она, ничуть не стесняясь, затолкала ее обратно. У Квентина создалось впечатление, что ей давно уже не случалось с кем-нибудь разговаривать.
— Знаешь, меня немного беспокоят твои родители, — сказал он в тот же день Элис. — Мне сдается, у них с головой совсем плохо.
Они лежали на широченной кровати в банных халатах и смотрели в украшенный мозаикой потолок, где Орфей пел перед бараном, антилопой и разнообразными птицами.
— Правда?
— А то ты сама не видишь.
— Я их, конечно, ненавижу, но сумасшедшими не считаю. По-моему, они ведут себя так сознательно, чтобы помучить меня. Называя их душевнобольными, ты делаешь им поблажку. Помогаешь уклониться от правосудия. И потом, я думала, что ты их сочтешь интересными. Я знаю, как тебя возбуждает все, что связано с магией — так вот тебе два мага-профессионала.
Квентин задумался, которая пара хуже. Родители Элис, конечно, те еще монстры, но это хотя бы видно. А его собственные старики с виду люди как люди, вроде вампиров и оборотней. Он может сколько угодно разоблачать их — местные жители ему все равно не поверят и горько за это поплатятся.
— Теперь я, во всяком случае, вижу, кто научил тебя общаться с людьми, — сказал он.
— Ты понятия не имеешь, что значит вырасти в семье магов.
— Что ты ходила в тоге, я точно не знал.
— Никто меня не заставлял ходить в тоге. Вот чего ты не понимаешь, Кью. Тебя вообще не заставляют что-нибудь делать. Ты просто не знаешь никаких взрослых магов, кроме наших профессоров. Это пустота, понял? Ты можешь ничего не делать или делать что хочешь — никого это не волнует. Чтобы вконец не свихнуться, надо по-настоящему что-то любить, но многие маги так этого чего-то и не находят.
Элис говорила со странной горячностью.
— Как твои родители, например? — рискнул Квентин.
— Да, хотя и завели двух детей — неплохой вроде бы шанс. То есть Чарли, может, они и любили, а когда его потеряли, пошли вразнос.
— Твоя мама, похоже, сильно увлечена этой волшебной музыкой.
— Это она чтобы папу позлить. Я не уверена даже, что такая музыка существует.
Элис внезапно уселась верхом на Квентина. Ее волосы, ниспадая мерцающим занавесом, делали ее похожей на склонившуюся с небес богиню.
— Обещай, что мы никогда не станем такими, Квентин. — Они почти соприкасались носами. Поза Элис возбуждала его, но ее лицо оставалось серьезным и гневным. — Я знаю, ты думаешь, что тебя ждут сплошные драконы и битвы со злом, как в Филлори. Думаешь, думаешь. Ты просто еще не понял, что впереди пустота. Обещай, что не станешь жить дурацкими, никому не нужными хобби. Что мы не будем заполнять этой ерундой свои дни, ненавидеть друг друга и ждать, когда сдохнем.
— Больно жесткие условия ставишь… но так и быть, обещаю.
— Я серьезно, Квентин. Это будет очень непросто, намного трудней, чем ты представляешь. Они ведь даже не знают… думают, что они счастливы. Вот что хуже всего.
Она развязала его пижамные штаны и спустила их, все так же глядя ему в глаза. Под ее распахнувшимся халатом не было ничего. Квентин знал, что она говорит важные вещи, но ничего уже не улавливал. Запустив руки под халат, он ощутил гладкость ее спины, изгиб талии. Ее тяжелые груди коснулись его. Эта магия их никогда не покинет, так какого же…
— Может, они правда счастливы, — сказал он.
— Нет. Неправда. Несчастливы. — Она больно ухватила его за волосы. — Каким ты иногда бываешь ребенком.
Они заколыхались в такт. Квентин был в ней, и говорить стало затруднительно, но Элис все еще повторяла:
— Обещай мне, Кью. Обещай.
Она повторяла это снова и снова, как будто он возражал… как будто не согласился бы сейчас с любым ее предложением.

ВЫПУСК

В некотором смысле это были не каникулы, а сущая катастрофа. Замерзшие пригороды Урбаны, по которым они совершили несколько быстрых прогулок, создавали иллюзию, что пустые безликие улицы вот-вот уведут тебя прямо в белое небо. С другой стороны, это время сильно их сблизило и помогло Квентину понять, почему Элис выросла такой, какой выросла. Они ни разу не поссорились: жуткий пример родителей придавал романтики их отношениям. Управившись за первую неделю с домашним заданием, они валяли дурака всю вторую и к ее концу прямо-таки рвались начать свой последний семестр.
О других физиках они с самого лета почти ничего не слышали. Квентин особенно и не ждал вестей: трое выпускников, по его мнению, сейчас стремились выйти на новый уровень, настолько же выше Брекбиллса, насколько Брекбиллс был выше Бруклина или Честертона; он испытал бы своего рода разочарование, будь у них время и желание поддерживать с ним какую-то связь.
По скудной информации он заключил, что они все живут в одной квартире в центре Манхэттена. Переписку поддерживала одна только Дженет, присылавшая им каждую пару недель открытку из серии «ай лав Нью-Йорк» — самую идиотскую, какую удавалось найти. Писала она большими буквами при минимуме знаков препинания:

ДОРОГИЕ КЬЮ-ЭЙ
ХОДИЛИ ВСЕ 3 В ЧАЙНАТАУН 2 ИСКАЛИ ТРАВЫ ЭЛИОТ КУПИЛ МОНГОЛЬСКУЮ КНИГУ ЗАКЛИНАНИЙ НА МОНГОЛЬСКОМ ГОВОРИТ ЧТО ВСЕ ПОНИМАЕТ ПО-МОЕМУ ЭТО МОНГОЛЬСКОЕ ПОРНО ДЖОШ КУПИЛ ЗЕЛЕНУЮ ЧЕРЕПАШКУ И НАЗВАЛ КАМЕРОЙ КАК МОНСТРА ОН РАСТИТ БОРОДУ ДЖОШ НЕ КАМЕРА РЕБЯТА (окончание, написанное микроскопическим шрифтом, заезжало на адрес) ВАС БЫ СЮДА БРЕКБИЛЛС
ПРУД НЬЮ-ЙОРК ОКЕАН ЭЛИОТ ПЬЕТ КАК ЛОШАДЬ А НУ ПРЕКРАТИ УБЬЮ (неразборчиво)
ЦЕЛУЮ
ДЖ.

Несмотря на массовое сопротивление — а возможно, именно из-за него, — Фогг записал Брекбиллс на международный турнир по вельтерсу. Квентин впервые побывал в магическом зарубежье, где видел в основном вельтерсные поля и столовые. Они играли на изумрудном дворе средневекового замка в туманных Карпатах; играли на участке, выкроенном из бескрайней аргентинской пампы. Поле на острове Рисири у северного побережья Хоккайдо поразило Квентина своей красотой: белоснежные и безупречно ровные песочные квадраты, ярко-зеленые, подстриженные в точности на 12 положенных миллиметров травяные, дымящиеся на холоде водные. До жути человекообразные обезьяны хмуро наблюдали за игрой, сидя на чахлых сосенках; нимбы белого меха окружали их розовые голые лица.
После этого, к большому огорчению профессора Фогга, кругосветка Квентина прервалась: брекбиллсская команда потеряла все шесть очков, которые успела набрать, и выбыла. Они побили абсолютный рекорд, проиграв первый же раунд утешительного матча с общеевропейской командой. Капитаном противника была крошечная, кудрявая, стремительная люксембуржка — Квентин, вместе со всем мужским составом Брекбиллса и частью женского, тут же влюбился в нее.
Вельтерсный сезон закончился в последний день марта, и Квентин вдруг осознал, что в Брекбиллсе ему осталось пробыть каких-то два месяца. Все это время он словно блуждал по загадочному огромному городу с аркадами де Кирико и маленькими укромными площадями. Блуждал, полагая, что ничего еще толком не посмотрел, а потом повернул за угол и увидел, что это уже окраина и впереди лежит лишь одна короткая улица, ведущая прочь из города.
Теперь он, попав во власть предвкушаемой ностальгии, смаковал каждую мелочь. Углядев в окне между двумя лекциями чью-то бредущую через Море фигуру или отряхивающийся от снега куст в виде фламинго, он понимал, что видит эту картинку в последний раз — а если и увидит в будущем точно такую же, то это будет уже другой Квентин, не он.
В другие моменты он чувствовал, что Брекбиллс со всеми своими обитателями осточертел ему до безумия — скорей бы убраться отсюда. За четыре года он почти не выходил за пределы кампуса… форму носил, бог ты мой! Та же школа, если подумать. И это квази-британское произношение, как будто они только что получили стипендию Родса и хотят всех об этом оповестить. Поубивал бы, честное слово. А мания давать всему имена! Во всех студенческих комнатах стояли одинаковые письменные столы вишневого дерева — их, надо полагать, заказали оптом где-то во второй половине девятнадцатого века, — так вот: каждый ящичек и каждая полочка, которых в этих изделиях было навалом, имели свою особую кличку. Слыша что-нибудь вроде «чернилки-копилки» или «деканова уха», Квентин с мукой во взоре смотрел на Элис. Неужто это у них всерьез? Нет, пора выметаться.
Вот только куда? Выпускные экзамены ни у кого не вызывали паники или там особых волнений, но мир, поджидающий выпускников за пределами Брекбиллса, Квентина беспокоил. Томимые скукой призраки родителей Элис неотступно преследовали его. Что он, собственно, будет делать? Все, чего он в жизни хотел добиться, сбылось, как только он переступил порог Брекбиллса — пора было формулировать для себя какие-то новые цели. Здесь не ведут магических войн, как в Филлори, Часовщицы и прочих сил зла тоже нет — все остальное по сравнению с этим кажется мелким. Говорить об этом не принято, но в мировой магической экологии серьезно нарушено равновесие: слишком много волшебников и недостаточно монстров.
Все усугублялось тем, что только он один страдал по этому поводу. Многие уже вовсю общались по Сети с разными магическими организациями. Сурендра трещал об одном агентстве — вообще-то ему еще не ответили, но он почти уверен, что получит интернатуру, — которое следило с орбиты за сбившимися с пути астероидами, солнечными вспышками и прочими факторами потенциальных космических катастроф. Другие собирались заняться академическими исследованиями. Элис присмотрела для себя какую-то программу в Глазго; расставаться им не хотелось, но и тащиться за ней в Шотландию Квентин желанием не горел.
Большим шиком считалось внедриться в правительство, в мозговой штаб, в негосударственную организацию, даже в армию — внедриться и оказывать магическое влияние на дела реального мира. Подпольщики тратили на это значительную часть своей жизни. Существовали и более экзотические пути: некоторые, иллюзионисты в особенности, манипулировали северным сиянием и другими явлениями — их не останавливало, что их шедевры доступны очень малому числу зрителей, порой одному-единственному. Сеть постановщиков военных игр тоже не сидела сложа руки: каждый год в мире разыгрывался очередной конфликт, где волшебники выступали против волшебников и в командном, и в одиночном составе. Игра велась без страховки; изредка кого-нибудь убивали, но это лишь добавляло азарта.
Все эти опции, вкупе с тысячью прочих, обещали и даже гарантировали начинающим магам богатую, полную, интересную жизнь. Почему же Квентин так отчаянно искал чего-то иного? Почему все еще ждал Приключения с большой буквы? Почему, как разборчивый утопающий, отталкивал все, что ему протягивали? Профессора, к которым он обращался, не понимали, в чем суть проблемы. Что ему делать? Да все, что хочется!
Дипломными работами он и Элис занимались с весьма умеренным, постоянно убывающим энтузиазмом. Элис пыталась остановить отдельный фотон на световой скорости и заморозить его. Для этого она соорудила хитроумную ловушку из дерева и стекла, вставив туда плетеную магическую сферу цвета индиго. Никто не знал точно, попался туда фотон или нет — доказать то и другое не представлялось возможным. Элис призналась Квентину, что сама не вполне уверена и очень надеется, что профессора все же решат что-нибудь, пока она на этом не тронулась. После долгих фракционных дебатов решено было присвоить ей наинизший проходной балл и на том успокоиться.
Квентин планировал слетать на Луну. Дорога в оба конца, по его расчетам, должна была занять пару дней, а персональные согревающие чары он хорошо освоил еще в Антарктиде. (Это, собственно, не было его специальностью, но он уже потерял надежду получить какую-то свою специальность.) Кроме того, в этой идее присутствовала высокой пробы романтика. Он стартовал с Моря жарким весенним утром, напутствуемый Элис, Гретхен и парой новеньких физиков — эти пришли из чистого подхалимажа. Прозрачный пузырь защитных чар, окутывавший его, искажал звуки, зеленый луг и лица провожающих. Земля из бескрайней равнины преображалась в сияющий голубой шар. Вспыхнувшие над головой звезды становились все четче, мигали все реже и наливались сталью.
На шестом часу полета гортань у него свело, барабанные перепонки точно гвоздями пробило, глаза полезли вон из орбит: в его космическом пузыре нарушилась герметизация. Квентин замахал руками prestissimo,  как спятивший дирижер. Воздух вокруг снова сгустился и потеплел, но все удовольствие от полета пропало. Приступы дрожи, одышки и нервного смеха накатывали поочередно. Было бы из-за чего рисковать жизнью! Один бог знает, сколько межзвездной радиации он уже поглотил — злобные элементарные частицы в космосе так и кишат.
Квентин лег на обратный курс. Не переждать ли где-нибудь несколько дней, а потом сказать, что был на Луне? Можно даже купить у Лавледи щепоть лунной пыли. Небо понемногу светлело, стыд и облегчение снедали Квентина в равных долях. На вновь раскинувшейся внизу карте мира он отыскал атлантическое побережье с волнами текстуры кованого металла и манящим когтем мыса Кейп-Код.
Явившись в тот же вечер в столовую на обед, с ухмылкой из разряда ну-да-облажался на докрасна обгоревшем лице, он почувствовал себя хуже некуда. Потом позаимствовал у Элис ключ и спрятался в комнате старост. В темном окне, перед которым он дул шерри, виднелось только его отражение, но он рисовал себе медленный, раздувшийся от весенних дождей Гудзон. Элис занималась у себя в комнате, все прочие спали, не считая гуляк, буянивших на какой-то внеплановой вечеринке. Упившийся шерри и жалостью к себе Квентин покинул гостиную под угрозой рассвета. У бывшей комнаты Элиота он задержался и хлебнул из бутылки, которую прихватил с собой.
Опьянение потихоньку переходило в похмелье путем алхимической реакции, происходящей обычно во сне. Кишки раздулись от яда, совесть тревожили призраки. Родители, Джеймс и Джулия, профессор Марч, Аманда Орлов — люди, которых он предал. Даже тот покойный старик, интервьюер из Принстона. Они смотрели на него равнодушно, не удостаивая презрением.
Он лег, не погасив свет. Существуют ли чары, дающие человеку счастье? Кто-нибудь должен был придумать такие, почему же в Брекбиллсе им не учат? Может, где-то в библиотеке бьется об окно книга, в которой говорится про них? Кровать уходила из-под Квентина, как пикирующий «Юнкере» в военном фильме. Он был так юн, когда впервые попал сюда. В один холодный ноябрьский день он взял толстую тетрадь у симпатичной парамедички и погнался, ничего не ведая, за листком, улетевшим в голый запущенный сад. Он никогда уже не узнает, что было в той тетради. Возможно, в ней-то и заключалось то доброе, по которому он все еще тосковал после всех излившихся на него благ. Возможно, в ней говорилось о секретном открытии Мартина Четуина — мальчика, удравшего в Филлори и не вернувшегося больше к несчастьям этого мира. Квентину спьяну вспомнилась мать, вспомнилось, как она утешала его маленького, когда смыло в водосток игрушечную фигурку. Он сморщился от горя, зарылся в подушку и зарыдал так, словно сердце у него разрывалось на части.

До выпуска тем временем оставалось всего две недели. Занятия прекратились, спутанный узел Лабиринта пышно зеленел, в воздухе плясали пылинки, по реке дрейфовала флотилия с загорающим народом. Все планировали устраивать вечеринки, подолгу спать, экспериментировать с запретными чарами. Хлопали друг друга по спинам и удивленно трясли головами. Карусель замедляла ход, музыка затихала.
В комнатах ощущались веяния последнего дня Помпеи. Кто-то изобрел новую игру с метанием костей и слегка заколдованным зеркалом — магический вариант покера на раздевание. Предпринимались отчаянные попытки переспать с тем или той, с кем втайне всегда мечтал переспать.
Церемония началась в шесть вечера, когда небо еще полнилось меркнущим золотым светом. В столовой устроили банкет из одиннадцати блюд. Девятнадцать выпускников чувствовали себя одинокими и потерянными за длинным столом. Подали красное вино в бутылках без этикеток — собственного урожая, объяснил Фогг, с того самого карманного виноградника, на который как-то еще первокурсником набрел Квентин. Весь урожай полагалось выпить за прощальным обедом; Фогг туманно намекал на бедствия, неизбежные в случае хотя бы одной недопитой бутылки, и все исправно поглощали кислющее каберне. Квентин произнес хвалебную речь относительно уникального брекбиллсского terroir.  После тоста в память Аманды Орлов бокалы полетели в камин: пить за что-то меньшее из них не пристало. Свечи мигали от бриза, проливая воск на белую скатерть.
За сыром каждому вручили серебряную пчелу, такую же, как у старост, — Квентин не представлял, по какому случаю ее можно будет надеть, — а также тяжелый двузубый ключ, позволяющий вернуться в Брекбиллс, когда понадобится. Пропели студенческие песни. Чамберс принес шотландское виски, которого Квентин еще ни разу не пробовал. Он поболтал янтарный напиток в стакане, глядя, как в нем играет свет. Жидкость, имеющая вкус огня и дыма одновременно, поражала его.
Он наклонился к Джорджии, стремясь поделиться с ней этим открытием, но тут со своего места во главе стола поднялся на диво торжественный Фогг. Он отпустил Чамберса и пригласил выпускников проследовать за ним вниз.
Квентин не ожидал этого. «Вниз» означало в подвал, где он за все годы бывал всего пару раз — уворовать заветную бутылку или уединиться с Элис. Фогг, проведя веселую, бормочущую и поющую стайку через кухню и неприметную дверь в буфетной, стал спускаться по шатким деревянным ступенькам, которые вскоре сменились каменными.
Подвала, в котором они оказались, Квентин не узнавал вовсе, и для веселья это помещение не очень-то подходило. Здесь было прохладно и неожиданно тихо. Земляной пол, низкий потолок, неровные, поглощающие звук стены. Хор, исполнявший эвфемистическую брекбиллсскую песню «Старостины шалости», постепенно затих. От стен весьма зловеще пахло сырой землей.
Фогг остановился у медного, покрытого письменами диска в полу — он походил на крышку люка, но блестел, как только что отчеканенная монета. Декан поддел его каким-то орудием; толщина дверцы составляла два дюйма, и понадобилось трое студентов, чтобы откатить ее в сторону.
— После вас. — Декан, отдуваясь, показал на зияющий чернотой лаз.
Первым пошел Квентин — он шарил в отверстии отнявшимися от виски ногами, пока не нащупал железную перекладину. Ему казалось, что он опускается в теплую нефть. Лестница привела его, а за ним и всех остальных в тесное подземелье, где они еле поместились, став в круг. Фогг слез последним, закрыв люк за собой. Лестница со скрежетом ушла вверх, как пожарная, и воцарилась абсолютная тишина.
— Не будем терять разбег. — Фогг зажег свечу, извлек откуда-то две маленькие бутылки с бурбоном и пустил в обе стороны по кругу. Квентину стало как-то не по себе. Алкоголь в Брекбиллсе допускался в некоторых количествах — довольно значительных, надо сказать, — но это было уж слишком.
Хотя это выпускной вечер, в конце концов, и они уже не студенты. Они взрослые и пьют на равной ноге со своим учителем, глухой ночью, в подземелье. Квентин сделал глоток и передал дальше.
Декан зажег другие свечи в разномастных медных канделябрах, образовав внутри круга выпускников другой, световой. Глубина люка не превышала пятидесяти ярдов, но чувство было такое, словно они ушли под землю на целую милю. Погребенные заживо, забытые всеми.
— Если вам интересно, зачем мы здесь, — сказал Фогг, — то я попросту вывел вас за пределы защитных чар. Этот кордон простирается от Дома во всех направлениях, и медная дверца наверху — одна из его ворот.
Тьма глотала его слова по мере произношения.
— Немного тревожно, правда? Зато уместно: ведь вы, в отличие от меня, проведете здесь всю свою жизнь. Выпускников обычно приводят сюда, чтобы рассказать им ужастик о большом мире, но в вашем случае это вряд ли необходимо. Ваш курс стал очевидцем того, какой разрушительной силой обладают некоторые порождения мира магии. Не думаю, что в дальнейшем вам встретится нечто столь же ужасное, но помните: то, что случилось в день Врага, может случиться вновь. Все, кто тогда присутствовал в аудитории, всегда будут носить на себе метку Врага. Вы не забудете о нем никогда, и он, будьте уверены, тоже вас не забудет. Простите за эту лекцию, но шанса прочитать ее вам мне больше не подвернется.
Декана слушали уже не стоя, а сидя. Добродушное, чисто выбритое лицо Фогга плавало напротив Квентина, как неземное видение. Обе бутылки дошли до Квентина одновременно; он хлебнул из каждой и передал дальше.
— Иногда я спрашиваю себя, следовало ли человеку открывать магию, — продолжал Фогг. — Она слишком хороша для него. Если жизнь чему-то и учит, так это тому, что одними желаниями ничего не добьешься, что мысли и слова ровно ничего не меняют. Реальность — вещь неуступчивая, ей все равно, что мы думаем, чувствуем и говорим по ее поводу. Взрослые сознают это и живут, как велит она, но дети думают по-другому. «Волшебным мышлением» назвал это Фрейд. Начав мыслить иначе, мы перестаем быть детьми. Раздельное существование слова и материи есть основной факт, на котором зиждется жизнь большинства взрослых. Только магия способна разрушить границу между тем и другим; одно перетекает в другое, и язык начинает влиять на тот самый мир, который описывает.
Иногда мне кажется, что мы нащупали дефект в системе. А вам? Короткое замыкание, погрешность, обратную петлю. Не лучше ли отречься от знаний, которые дает магия? Скажите мне: может ли человек, способный произнести заклинание, стать по-настоящему взрослым?
Все молчали. Какого черта? Поздновато вести такой диспут с людьми, которые магическое образование уже завершили.
— У меня на этот счет есть теория, которую я хотел бы сейчас огласить. Что именно, по вашему мнению, делает вас магами? — Фоггу опять-таки никто не ответил, но он, не смущаясь, кидал свои риторические вопросы один за другим: — Ум? Доблесть? Какая-то особенность, выделяющая вас среди прочих? Очень возможно, но вот что скажу вам я: магами становятся только несчастные люди. Сила мага в его способности ощущать боль. Он чувствует разницу между реально существующим миром и тем, какой он создал бы сам. Что, по-вашему, за штука гнездится у вас в груди? Маг потому и маг, что страдает больше других.
Большинство людей носят свою боль в себе и расправляются с ней разными способами — пока она сама не расправится с ними. Но вы, друзья мои, нашли способ использовать эту боль. Сжигать ее как топливо, получая тепло и свет. Вы научились ломать мир, пытавшийся сломать вас.
Огоньки свечей мерцали на сводчатом потолке — Квентин смотрел на них, как на звезды чужой планеты. Кто-то откашлялся.
— Если вам этого мало, — продолжал Фогг, — сегодня вы все получите страховой полис. Каждый выйдет отсюда с татуировкой в виде пятиконечной звезды на спине. Она очень мило смотрится и к тому же служит тюрьмой мелкому, но весьма злобному бесу — какодемону. Шкура у этих бесенят как железная; лично я думаю, что они и впрямь сделаны из железа. Я назову каждому пароль, освобождающий демона. Если произнести это слово, он выскочит и будет драться за вас, пока не умрет — или пока не умрет ваш обидчик.
Фогг хлопнул себя по коленям с таким видом, будто пообещал выдать каждому годовой запас канцелярских принадлежностей с эмблемой Брекбиллса. Джорджия нерешительно подняла руку.
— Это обязательно? Думаю, не меня одну беспокоит, что у нас на коже поселятся злобные демоны.
— Если вас это беспокоит, Джорджия, надо было идти в косметологи. Не волнуйтесь: когда вы освободите его, он, если можно так выразиться, будет чертовски вам благодарен. Но его хватает только на один бой, так что момент выбирайте правильно. Это, кстати, еще одна причина, по которой мы здесь. Внутри защитного кордона какодемона нельзя вызвать. Для того же мы и бурбон пили: будет дьявольски больно. Ну, кто первый? Может быть, по алфавиту?

В десять часов утра в самой большой и красивой аудитории состоялась официальная церемония. Выпускники имели крайне несчастный вид и демонстрировали все симптомы похмелья. Это была одна из редких оказий, когда в кампус допускались родители, поэтому всякие проявления магии и упоминания о ней запрещались. Боль от татуировки мучила чуть ли не сильнее похмелья. Квентину казалось, что на спине у него кишат кусачие насекомые, которым встретился какой-то особый деликатес. Мать с отцом сидели в десяти рядах позади него, что он тоже чувствовал очень остро.
О минувшей ночи у него остались путаные воспоминания. Декан вызывал демонов сам, начертив мелом концентрические круги на полу. Работал он быстро, уверенно, сразу двумя руками. Парни поснимали блейзеры и рубашки, девочки тоже обнажились до пояса. Скромницы прикрывали грудь скомканными одежками, смелые ничего такого не делали.
В полутьме Квентин не разбирал, что за тонкий мерцающий инструмент Фогг держит в руке. Рисунки, которые декан делал на коже, казались живыми, объемными. Боль была дикая, точно Фогг сдирал со спины кожу и посыпал рану солью, но страх перед вселением демона даже ее заглушал. Закончив с татуировками, Фогг сложил в центре меловых колец горку горящих углей. В жарком влажном воздухе пахло кровью, дымом, потом и оргией. Назвав первую по алфавиту девушку, Элсоп Гретхен, декан надел железную рукавицу, порылся в углях и что-то поймал там.
Лицо Фогга, подсвеченное красным заревом снизу, показалось Квентину — возможно, под влиянием алкоголя — пьяным, жестоким, начисто лишенным обычного благодушия. Вытащив из углей злющего раскаленного демона величиной с небольшую собаку, он вдавил его в стройную спину Гретхен и подправил торчащую дрыгающуюся конечность. Гретхен вся напряглась, точно на нее вылили ведро ледяной воды, но тут же расслабилась и с любопытством посмотрела себе за плечо, открыв на миг маленькие, с бледными сосками груди. Квентин, когда подошла его очередь, тоже ничего не почувствовал.
Сейчас это все представлялось сном, хотя утром Квентин первым делом осмотрел в зеркале свою спину. Огромная пентаграмма, вычерченная толстым черным контуром на воспаленной коже, была немного смещена влево — чтобы сердце оказалось приблизительно в ее центре, как предполагал он. Сегменты звезды были напичканы черными письменами, мелкими звездочками, полумесяцами и прочими символами. Усталый, измученный Квентин, чувствуя себя не столько татуированным, сколько нотариально заверенным или проштемпелеванным, улыбнулся своему отражению: общий эффект получился весьма крутым.
По окончании торжественного акта все потянулись к выходу. Колпаков, которые они могли бы подкинуть в воздух, у них не имелось. Кое-где слышались разговоры, кто-то издал восторженный вопль, но в целом атмосфера была довольно гнетущая. Они окончили колледж — если не прошлой ночью, то уж теперь точно. Можно отправляться на все четыре стороны и делать что хочешь. Прощай, Брекбиллс.
Квентин и Элис, взявшись за руки, вышли в какую-то боковую дверь и скоро очутились под развесистым дубом. Ветра не было, солнце пекло, в голове стучало. Надо бы подойти к родителям, думал Квентин — хотя раз-то в жизни они могут и сами его поискать. Вечером, скорее всего, будет гулянка, но с него уже хватит. Неохота укладываться, неохота отправляться ни в Честертон, ни в Бруклин, ни в какое-либо другое место. И здесь задерживаться тоже, в общем-то, неохота. Он покосился на Элис — она выглядела вконец изможденной. Любви, которую он привык чувствовать к ней, на месте почему-то не обнаружилось. Одиночество, вот чего ему хотелось в этот момент — однако не тут-то было.
Дурные мысли одолевали — он не мог или не хотел остановить это мозговое кровотечение. Отныне он дипломированный маг. Он научился произносить заклинания, видел Врага и остался жив, слетал в Антарктику на собственных крыльях и вернулся голый назад одной лишь силой своей магической воли. Железный демон вмонтирован в его спину. Кто бы мог подумать, что можно обладать всем этим и ничего ровным счетом не чувствовать? Чего ему еще не хватает? Может, все дело в нем? Если он не чувствует себя счастливым даже здесь и сейчас, в нем должен присутствовать какой-то крупный дефект. Счастье, не успел он его обрести, снова от него ускользнуло. Ничто хорошее не длится долго. Как Филлори. Ужасная мысль.
Его заветное желание исполнилось, и тут же начались неприятности.
— У нас вся жизнь впереди, а мне хочется лечь и поспать, — сказала Элис.
Позади них послышался тихий звук, точно лопнул мыльный пузырь или кто-то вздохнул.
Квентин обернулся и увидел их всех. Джош отрастил белокурую бородку и еще больше смахивал на аббата. Дженет проколола себе нос и, возможно, еще что-нибудь. Элиот был в темных очках, которые в Брекбиллсе никогда не носил, и в рубашке неописуемой прелести. Их сопровождал еще один человек, чуть постарше: высокий, смуглый и красивый, как на картинке.
— Пакуйте манатки. — Джош ухмыльнулся еще шире и распростер руки, что твой пророк. — Мы заберем вас отсюда.

КНИГА II

МАНХЭТТЕН

Прошло два месяца. Настал ноябрь — не брекбиллсский, а реальный (Квентину приходилось напоминать себе, что он теперь постоянно живет по реальному времени). Он прислонялся виском к холодному окну их квартиры. Далеко внизу виднелся аккуратный скверик с красно-рыжими деревьями; его газоны выглядели потертыми, как старый ковер.
Они с Элис, держась за руки, лежали на полосатой тахте у окна; чувство было такое, будто волны только что вынесли их плот на необитаемый остров. Электричество не горело, но в комнату сквозь полузадернутые шторы проникал молочный свет дня. На кофейном столике рядом лежала шахматная доска с остатками кровопролитной партии.
В квартиру, кое-как обставленную сборной мебелью, они заселились нелегально, отыскав крайне сложным магическим способом в Нижнем Ист-Сайде временно не занятую недвижимость.
Густая тишина висела вокруг, как белье на веревке. Они молчали уже около часа, и никому не хотелось начинать разговор. В стране вкушающих лотос слова ни к чему.
— Сколько времени? — спросила наконец Элис.
— Два, начало третьего. — Квентин, повернув голову, взглянул на часы. — Два ровно.
Загудел домофон.
— Элиот, наверно, — сказал Квентин, не двигаясь с места.
— Так рано?
— Ну да.
— Ты не говорил, что уйдешь в два часа.
Квентин сел с помощью одних брюшных мускулов, одновременно убрав руку из-под головы Элис.
— Может, и не уйду еще, — сказал он, открывая Элиоту подъезд.
Брекбиллс, хотя миновало всего два месяца, остался в прошлой жизни — одной из. Квентин, которому исполнился двадцать один год, полагал, что проживает уже третью или четвертую жизнь.
Он думал, что после роскошного брекбиллсского кокона будет ошарашен Нью-Йорком, где реальные люди живут реальной жизнью в реальном мире и делают реальную работу за реальные деньги. Пару недель город действительно поражал его своей бесспорной реальностью, если понимать под реальностью отсутствие магии, одержимость деньгами и невероятную грязь. Квентин совсем забыл, что значит постоянное проживание в большом мире. Никаких тебе чар: все остается таким как есть. Все поверхности густо покрыты словами — афишами, плакатами, граффити, планами города, вывесками, предупреждениями о парковке — но ни одно из этих слов не имеет силы. В Брекбиллсе каждый кирпич, каждый куст и каждое дерево веками мариновались в магии — здесь правили приземленность и грубая физика. Точно коралловый риф, из которого ушла жизнь: раскрашенная скала и ничего больше. Настоящая пустыня для мага.
Но и здесь, как в любой пустыне, была своя жизнь — стоило только копнуть поглубже. В Нью-Йорке помимо брекбиллсской элиты существовали и другие магические культуры — эмигрантские, маргинальные. Старшие физики — хотя за пределами Брекбиллса они перестали употреблять этот термин — устроили для новичков экскурсию на метро. В одном кафе без окон на Куинс-бульваре казахи вместе с хасидами занимались теорией чисел. Корейские мистики во Флашинге угощали экскурсантов клецками, поклонники Изиды практиковали в кабаке на Атлантик-авеню египетский уличный сглаз. Паром перевез выпускников на Стейтен-Айленд, где имелся конклав филиппинских шаманов — там они пили джин-тоник у ослепительно-голубого бассейна.
Со временем эти познавательные вылазки стали надоедать им. Интересного и без них хватало, а срочных дел у вчерашних студентов не было. Магия никуда не денется, сознавал Квентин — он и так отдал много времени и сил этой тяжелой работе. В Нью-Йорке, кроме магического подполья, существовали еще питейные заведения, причем в огромном ассортименте. Там можно было достать наркотики — самые настоящие! Носители волшебной силы, ничем не занятые и никем не сдерживаемые, шатались по всему городу.
Элис все это восторгало несколько меньше, чем Квентина. Она отложила свои планы в области государственной службы или науки, чтобы пожить в Нью-Йорке с Квентином и остальными, но магией заниматься не перестала — откуда у нее только силы на это брались после всех ночных выходов? Квентин, глядя на нее, испытывал легкий стыд и даже вякал что-то насчет повторной экспедиции на Луну, хотя дальше слов не продвинулся. Элис наградила его целым рядом исследовательско-космических прозвищ — Скотти, Майор Том, Лайка; из-за полнейшего бездействия астронавта они звучали почти издевательски. Квентин твердо вознамерился выпустить пар, стряхнуть с себя эльфийскую брекбиллсскую пыльцу и вообще «пожить». Тех же взглядов придерживался и Элиот («а печенка-то нам на что?» — говорил он с преувеличенным орегонским акцентом). Не проблема, думал Квентин — мы с Элис просто разные люди, в этом и весь интерес.
Интерес — это еще слабо сказано. Кайф. Весь первый год выпускники Брекбиллса могли пользоваться финансовой помощью фонда, существовавшего за счет магических инвестиций. После четырех монастырских лет деньги сами по себе были магией, которую Квентин широко применял, превращая одно в другое и создавая что-то из ничего. Денежные люди считали его богемой, богема — денежным мальчиком. Все в целом находили его умным и симпатичным и приглашали всюду: на благотворительные собрания, в подпольные клубы покеристов и бары с дурной репутацией, на крыши небоскребов и нарковыезды в лимузинах. Они с Элиотом выдавали себя за братьев и слыли хитом сезона. Отличники мстили за погубленную зря юность.
Ночь за ночью Квентин возвращался домой на рассвете. Одинокое такси, как желтый катафалк, плавно тормозило у тротуара, озаренного голубым ультразвуковым светом нарождающегося дня. Пассажир, насыщенный коксом или экстази, сам себе казался болваном-големом, вылитым из сверхплотного металла родом со звезд. Боясь проломить хрупкое уличное покрытие и провалиться в канализацию, он ставил ноги точно в центр каждой плитки на тротуаре.
Среди грандиозного бардака их квартиры в нем просыпалась совесть. Неправильно он живет. Надо было посидеть дома с Элис. Правда, он в таком случае пропал бы с тоски — как и она, если б отправилась с ним. Как же им быть? Долго так продолжаться не может. С другой стороны, Элис лучше не знать, что он вытворяет в городе, не видеть всей этой наркоты, флиртов и обжиманий.
Он скидывал, как лягушачью кожу, провонявшую сигаретным дымом одежду. Элис садилась в постели, простыня соскальзывала с ее тяжелых грудей. Обнявшись, они прислонялись к выгнутой деревянной спинке своей кровати стиля ампир. За окнами светало, по кварталу медленно тащился мусоровоз, поглощая то, что скармливали ему слуги в комбинезонах — все, что выделил город за последние сутки. Квентин снисходительно жалел мусорщиков, государственных служащих и прочих обыкновенных смертных. Зачем им, собственно, эта жизнь, лишенная всякой магии?

Элиот подергал дверь квартиры. Он жил вместе с Дженет в Сохо, но у Квентина с Элис бывал так часто, что проще было дать ему собственный ключ. Пока он его искал, Квентин машинально подбирал и выкидывал обертки от презервативов, грязное белье, остатки еды. Раньше здесь была фабрика; жаль, что этому помещению с широкими лакированными половицами и закругленными окнами достались такие грязнули жильцы. Квентин, конечно, не отличался хозяйственностью, но настоящей неряхой из них двоих оказалась, к его удивлению, Элис.
Сейчас она ушла одеваться в спальню — на ней до сих пор была ночная рубашка.
— Доброго утречка, — запоздало пожелал Элиот. Отодвинув их железную складскую дверь в сторону, он стоял на пороге в длинном пальто и дорогом, траченном молью свитере.
— Я сейчас, только пальто возьму, — сказал Квентин.
— Давай, там холод собачий. Элис тоже идет?
— Не думаю. Элис, а Элис?
Ответа не было. Элиот ретировался обратно на лестничную площадку; последнее время он как-то не находил общего языка с Элис. Ее несуетливая деятельность, как подозревал Квентин, напоминала ему о будущем, когда поработать все же придется — Квентину уж точно напоминала.
Он помялся, разрываясь между двумя привязанностями. Ну, что ж делать — без него она хотя бы делом займется.
— Она позже приедет. Пока! — крикнул Квентин в сторону спальни. — Там увидимся.
По-прежнему нет ответа.
— Пока, мам! — заорал Элиот, и дверь закрылась.

Элиот, такой отстраненный и самодостаточный в Брекбиллсе, здесь тоже переменился. В колледже его обаяние, яркая внешность и недюжинный талант к магии ставили его вне и выше всех остальных, но в паре с Квентином он временами переставал быть главным. Он перенес трансплантацию не без потерь и уже не парил над схваткой — даже его юмор приобрел несвойственную ему прежде злость и ребячливость. Можно было подумать, что он становится младше, пока Квентин взрослеет. Теперь он нуждался в Квентине куда больше и злился на него из-за этого. Психовал, когда его не звали куда-то, и психовал, когда звали. Все время торчал на крыше своего дома, куря «Мерит» и бог знает что еще — чего только не достанешь, если есть деньги. Сильно похудел, впал в депрессию и огрызался, когда Квентин пытался развеселить его. «Странно, как я еще не спился от такой жизни, — отвечал он обычно, — хотя погоди…» В первый раз почти смешно было.
В Брекбиллсе Элиот начинал пить за обедом, а в выходные и раньше. Это было нормально: за обедом выпивали все старшекурсники, хотя десерт на лишний бокал вина меняли не все. В Манхэттене, без профессорского надзора и необходимости приходить на занятия трезвым, он всю вторую половину дня проводил, как правило, со стаканом в руке. Содержимое этих стаканов было достаточно безобидным — белое вино, кампари, позвякивающий льдинками бурбон-сода — и все же… Раз, когда Элиот сильно простыл, Квентин заметил ему, что капсулы «Дэйквил» лучше все-таки запивать чем-то поцелебнее водки с тоником, и получил в ответ:
— Я больной, а не мертвый.
Этот неразборчивый алкоголик сохранил, однако, свой снобизм по части редкостных вин. Весь оставшийся пыл он вкладывал в дегустации и беседы со знатоками. Накопив с дюжину коллекционных бутылок, Элиот устраивал званый обед — к одному из них они с Квентином сегодня как раз и готовились.
Усилия, которые они затрачивали в таких случаях, были непропорционально велики по сравнению с получаемым взамен удовольствием. Местом проведения этих мероприятий неизменно служила квартира Элиота и Дженет в Сохо, довоенный муравейник с неимоверным количеством спален — идеальная декорация для французского водевиля. Джош выступал в роли шеф-повара, Квентин — поваренка и кухонного мужика; Элиот, разумеется, был сомелье, вклад Элис состоял в отрыве от чтения на время обеда.
Дженет исполняла функции постановщика-декоратора: объявляла дресс-код, выбирала музыку, от руки писала и иллюстрировала прелестные одноразовые меню. Коронные блюда, ирреальные и противоречивые, придумывала она же. На сегодняшний вечер, темой которого были межвидовые союзы, Дженет обещала представить живые ледяные скульптуры Леды и Лебедя в полном соответствии с эстетикой, орнитологией и моралью. Пусть себе совокупляются, пока не растают.
Большинство задумок, как всегда, оказались несостоятельными задолго до вечера. Квентин откопал в одной лавочке травяную юбку, собираясь надеть ее со смокингом и соответствующей рубашкой, но она оказалась такой кусачей, что он плюнул на эту затею. Не придумав ничего столь же оригинального, он дулся и бегал от Джоша, который неделю убил на поиск рецептов, где сладкое сочеталось с пряным, белое с черным, замороженное с горячим, восточное с западным. Джош, в свою очередь, хлопал дверцами, заставлял поваренка все пробовать и рявкал на него поверх блюда с закусками. Когда в половине шестого явилась Элис, они стали бегать от нее оба. К началу обеда все напились, зверски проголодались и пребывали на грани срыва — но тут, как порой случается, все загадочным образом наладилось снова.
Накануне Джош, уже сбривший бороду («ну ее, все равно что собаку держать»), объявил, что пригласил на обед свою девушку, добавив этим паров в общий бурлящий котел. Но вот солнце село за Гудзон; закатные лучи, порозовев над Нью-Джерси, пронзили огромную гостиную из угла в угол; Элиот приготовил коктейли «лилле» (аперитив «Лилле» и шампанское на бархатном водочном молоточке); Квентин подал кисло-сладкие роллы из омаров, и все присутствующие вдруг стали казаться — или взаправду сделались? — умными, веселыми и красивыми.
Джош отказывался сказать, кто его девушка. Когда двери лифта открылись (квартира занимала целый этаж), Квентин с удивлением узнал в ней ту самую кудрявую люксембуржку, капитана европейской команды, которая нанесла смертельный удар его спортивной карьере. Джош (они рассказывали об этом совместно, явно отрепетировав свою сценку заранее) случайно встретил ее в метро, где она колдовала с автоматом, чтобы добавить денег на свой проездной билет. Звали ее Анаис, и на ней были такие обалденные штаны из змеиной кожи, что никто не спросил, при чем они к сегодняшней теме. Да еще белокурые локоны и крошечный вздернутый носик… ясно, что Джош был без ума от нее, как и снедаемый ревностью Квентин.
С Элис он почти не разговаривал, да и не до того ему было. Он все время мотался на кухню — разогревал, раскладывал, подавал. Когда он вынес главное блюдо, свиные отбивные с посыпкой из горького шоколада, стало совсем темно, и Ричард толкал речь о теории магии, которую вино, еда, свечи и музыка делали почти интересной.
Ричард был тот самый таинственный незнакомец, который явился в Брекбиллс на выпускной акт вместе с другими бывшими физиками. Он тоже был физик, на курс старше Элиота, Джоша и Дженет — единственный, кто занимался профессиональной, респектабельной магической деятельностью. Высокий, плечистый, темноволосый, большеголовый, с увесистым подбородком — красивый на франкенштейновский лад. С Квентином он вел себя достаточно дружелюбно: крепко жал руку, поддерживал зрительный контакт и постоянно обращался к нему по имени, точно на собеседовании. Работал он в тресте, управлявшем колоссальными финансовыми ресурсами магического сообщества, и был умеренным христианином, что среди магов большая редкость.
Квентин старался проникнуться к нему симпатией, чтобы упростить общение — тем более что всем остальным Ричард нравился, — но уж очень он был серьезный, этот чувак. Не дурак, но начисто лишен чувства юмора. Шуток он не понимал совершенно: приходилось останавливать разговор, пока кто-нибудь, обыкновенно Дженет, не объяснит ему, над чем все смеются. Он сдвигал свои черные вулкановы брови, дивясь чисто человеческой слабости шутников — и Дженет, беспощадная ко всем тупицам такого сорта, проявляла поразительное терпение! Квентина это раздражало как напоминание о почтении, с каким он сам когда-то смотрел на старших. Складывалось твердое впечатление, что в колледже эти двое пару раз переспали — и теперь, вполне возможно, тоже делают это время от времени.
— Магия, — вещал Ричард, — это инструменты Создателя. — Он почти не пил, и два бокала вионье здорово превысили его норму. Взглянув направо-налево, он проверил, все ли за столом его слушают — самовлюбленный говнюк. — Это единственное возможное мнение. Сценарий написан так, что Некто построил дом и ушел. — Он постучал по столу в ознаменование своего логического шедевра. — Уходя, Он оставил в гараже свои инструменты, которые мы нашли и стали гадать, как они работают. Теперь мы учимся ими пользоваться — это и называется магией.
— Все так неверно, что не знаю даже, откуда начать, — неожиданно для себя произнес Квентин.
— Вот как? Начни все-таки.
Квентин поставил еду на стол. Он не имел понятия, что сейчас скажет, но получал большое удовольствие, публично оппонируя Ричарду.
— Ну, во-первых, это вопрос масштаба. Мы тут как будто не создаем ни вселенных, ни даже галактик, солнечных систем и планет. Для постройки дома нужны краны, бульдозеры. Создатель, если он есть — я как-то не нахожу доказательств, подтверждающих эту версию, — должен был пользоваться всей этой техникой, а в нашем распоряжении одни только ручные орудия, «Блэк энд Декер». Поэтому ход твоих рассуждений мне не очень понятен.
— Вопрос масштаба, если таковой существует, я не считаю неразрешимым, — не замедлил с ответом Ричард. — Возможно, мы просто, — он заглянул в бокал, ища метафору поточнее, — втыкаем свои инструменты не в ту розетку. Нужная розетка должна быть несколько больше…
— Если ты про электричество, — вставила Элис, — то объясни заодно, откуда оно берется.
Вот что мне следовало сказать, подумал Квентин. Элис в теоретических спорах не уступала Ричарду.
— При любых тепловых чарах ты берешь энергию из одного места и переносишь в другое. Создатели вселенной должны были создать и энергию, чтобы не таскаться за ней лишний раз.
— Прекрасно, но если…
— И потом, магия не похожа на инструмент, — продолжала Элис. — Творя чары, мы не просто включаем электродрель — это было бы скучно, правда? Магия всегда неправильна, потому и прекрасна. Она скорее органическое явление, чем артефакт. Растение, а не изделие.
Элис прямо-таки светилась в своем черном шелковом платье — она знала, что Квентину оно нравится. Почему он заметил это только теперь, впервые за целый вечер? Почему все время забывает, какое она сокровище?
— Может, это негуманоидная технология, — предположил Джош. — Или что-то четырехмерное вроде погоды. Недоступное нашему восприятию. Или по-настоящему навороченная видеоигра, в которой мы все участвуем. — Он щелкнул пальцами. — Вот почему Элиот меня каждый раз уделывает.
— Необязательно, — прорвался наконец Ричард, застрявший на аргументах Элис. — Необязательно неправильна. Или, если хочешь, подчиняется правильности высшего порядка, которую нам не дозволено видеть.
— Вот это ответ, — похвалил сильно набравшийся Элиот. — Универсальный, можно сказать. Упаси нас господь от христианских магов — ты говоришь в точности как мои невежественные христианские предки. Если что-то не укладывается в твою теорию, так это потому, что тайна сия велика есть и нам не дано ее видеть. Нам грешным. Чего уж проще.
Он покопался в остатках мясного блюда длинной сервировочной вилкой. Леда и Лебедь, две неотличимые друг от друга ледышки в духе Бранкузи, дотрахивались в талой водице.
— Слушайте, мы ведь не просто физики — мы метафизики,  — крикнул Джош.
— И что это за Создатель такой? — горячился, никого не слушая, Элиот. — Бог, что ли? Так и говори тогда: Бог.
— Хорошо, — согласился Ричард. — Пусть будет Бог.
— Он ведь суровый, да? Накажет нас за то, что мы пользовались его святой магией и были плохими? Он («Она!» — крикнула Дженет) вернется и задаст нам хорошую трепку, потому что мы залезли в гараж и играли с папиным инструментом? Ерунда это, вот что. Ерунда и невежество. Никого ни за что не наказывают. Мы делаем что хотим, и никого это не колышет.
— Если Он оставил нам свои инструменты, на то есть причина, — заявил Ричард.
— И ты наверняка ее знаешь.
— Что дальше будем пить, Элиот? — весело справилась Дженет, всегда сохранявшая хладнокровие в критические моменты — может быть, потому, что все остальное время не контролировала себя. Она классно смотрелась в красной тунике, доходившей до середины бедра, — Элис со своей фигурой себе такое не могла бы позволить.
Бойцы, похоже, готовились к следующему раунду, но Элиот воспользовался предлогом и вышел из боя.
— Замечательный вопрос. — Он прижал ладони к вискам. — Я воспринимаю указания свыше. Создатель… извините, Создательница… повелевает мне влить в вас некий дорогущий бурбон.
Пошатываясь, он вышел на кухню. Квентин, отправившись следом, нашел его на табуретке перед открытым окном — Элиот, потный и красный, не замечал холода. Перспектива городских огней уходила во тьму. Элиот молчал и не двигался, пока Квентин помогал Ричарду с пирожными «аляска», которые тот взялся испечь. Весь фокус в том, объяснял Ричард своим менторским тоном, чтобы меренга, отличный изолятор тепла, полностью закрыла мороженое. Элиот, кажется, потерян для нас, думал Квентин.
Тот уже не впервые отключался таким манером, но через пару минут очухался и увел их обратно в столовую, прихватив виски в необычной формы бутылке.
Праздник близился к завершению — все старались вести себя так, чтобы Элиот не завелся опять, а Ричард не выступил с новой проповедью. Джош вскоре ушел провожать Анаис; Ричард тоже удалился, оставив Квентина, Дженет и Элиота среди пустых бутылок и смятых салфеток. Одна из свечей прожгла дыру в скатерти. Куда подевалась Элис — ушла домой или свалилась в одной из свободных спален? Ее мобильный не отвечал.
Элиот притащил к столу пару оттоманок и улегся на них, как римлянин. Ложе было слишком низкое, за напитками приходилось тянуться — Квентин видел только его шарящую по столу руку. Дженет улеглась рядом с ним, пробормотав:
— Кофе?
— Сыр, — сказал Элиот. — Есть у нас сыр?
«И это все?» — запела, как по сигналу, Пегги Ли из музыкального центра. Что хуже, думал Квентин: суровый Бог, если правда на стороне Ричарда, или совсем ничего, если Элиот прав? Магия, созданная с какой-то целью, или магия, с которой можно вытворять все, что хочешь? Им овладело что-то наподобие паники. Опереться не на что, и вечно так продолжать нельзя.
— Есть морбьер на кухне, — сказал он. — Двухслойный в тему: утренняя дойка, вечерняя дойка.
— Точно, — вспомнила Дженет. — Давай, Кью, сходи.
— Я сам, — заявил Элиот и скатился с кушетки на пол, зловеще громко стукнувшись головой о паркет.
Когда двое других подняли его, он смеялся. Вопрос о сыре отпал; Квентин взял Элиота за плечи, Дженет за ноги. На выходе его не менее громко приложили головой о косяк. Теперь уж все трое скисли от хохота. Пострадавшего уронили, и он треснулся башкой третий раз подряд — ой, умора!
Дорога до спальни заняла у них двадцать минут. Носильщиков мотало от стенки к стенке, как на «Титанике» в затопленном коридоре третьего класса. Их мир значительно сузился и упростился — значение имела только ноша, которую они волокли. Элиот твердил, что с ним все в порядке, Квентин и Дженет настаивали, что должны его донести. Дженет, по собственному признанию, описалась со смеху. Миновав комнату Ричарда, Элиот разразился речью:
— Я, всемогущий Создатель, дарую вам свои священные инструменты, потому что пьян в зюзю и они мне сейчас без надобности. Смотрите, чтоб все было на месте, когда я встану, даже шлифовальный станок… особенно он. Кто уведет мой станок, получит приводного ремня.
В конце концов они взвалили его на кровать, дали ему воды (чисто условно) и укрыли его одеялом. Что бы ни повлияло на Квентина — домашняя интимность укладывания понарошечного сынка или мощный афродизиак под названием скука, не покидавший его даже в лучшие моменты этого вечера, — но последние двадцать минут, еще не освободившись от Элиота, он только и думал, как бы поскорей раздеть Дженет.

Утром он просыпался медленно — так медленно и так долго, что в итоге не понял, спал ли вообще. В плывущей куда-то постели лежали почему-то еще двое голых людей. Они втроем то и дело натыкались друг на друга, шарахались в стороны и чувствовали неловкость.
В первый момент Квентин не ощутил сожалений. Это и значит жить полной жизнью — напиваться допьяна и предаваться запретным страстям. Разве не этому научились они в шкуре полярных лис? Будь у Элис хоть сколько-нибудь крови в жилах, она бы присоединилась к ним — но она, конечно, легла спать пораньше. Они с Ричардом одного поля ягода. Добро пожаловать во взрослую волшебную жизнь, Элис. Магия ничего не решает. Неужто ты не сознаешь, что все мы умрем, что надо жить, пить и трахать все и вся без разбора, пока еще можно? Она сама предупреждала его об этом в Иллинойсе, в доме своих родителей, и была совершенно права.
Потом ему стало казаться, что это спорное мнение. Если взглянуть на случившееся с другой стороны, то он поступил не совсем хорошо, даже гадко, можно сказать. Из простительной ночная шалость переросла в омерзительную, а дальше, как на финальной стадии стриптиза, предстала во всем ужасе подлой измены. Где-то в процессе этого саморазоблачения Квентин увидел Элис — она сидела в ногах кровати, спиной к ним всем, опустив подбородок на руки. Периодически он думал, что это только приснилось ему, но в целом был уверен, что нет, не приснилось. Элис не выглядела как греза и была полностью одета — наверно, встала уже давно.
Часам к девяти комнату залил свет, и притворяться спящим сделалось затруднительно. Рубашки на нем не было — он не помнил, куда ее дел. Всего прочего тоже. Он все на свете отдал бы сейчас за рубашку и, к примеру, трусы.
Поставив на пол босые ступни, он почувствовал себя нематериальным до странности. Он не до конца верил, что мог сотворить такое. На него это совсем не похоже. Может быть, магия, как верно говорил Фогг, плохо повлияла на его моральные принципы. Что-то уж точно повлияло, потому он и вляпался в это говно — но должен же быть способ показать Элис, как глубоко он раскаивается. Квентин умыкнул одеяло — Дженет, похныкав, снова углубилась в безгрешный сон, — завернулся в него и побрел босиком по квартире. Обеденный стол напоминал потерпевшее крушение судно, кухня — место преступления. На этой маленькой погибшей планете для него не осталось места. Профессор Маяковский умел обращать время вспять — сделал целым разбитый стеклянный шар, оживил паука. Вот бы сейчас сделать что-то похожее.
Когда пришел лифт, Квентин подумал, что это Джош вернулся после проведенной с Анаис ночи, но из лифта выскочил Пенни — бледный, запыхавшийся и взбудораженный до предела.

ИСТОРИЯ ПЕННИ

Его новый радужно-зеленый ирокез шириной в дюйм и вышиной в три торчал, как гребень на шлеме центуриона. Кроме того, Пенни прибавил в весе и смотрелся, как ни странно, моложе и мягче, чем в Брекбиллсе: не столько одинокий ирокезский воин, сколько упитанный гангстер из белого пригорода. Он стоял, отдуваясь, на персидском ковре и косился по сторонам с настороженной повадкой прежнего Пенни. В черной кожаной куртке с хромовыми пиками, черных линялых джинсах и грязной белой футболке. Господи, неужто не все еще панки повывелись? Этот, должно быть, последний в Нью-Йорке.
Пенни шмыгнул носом и вытер его рукавом. Оба молчали: Квентин, зная, что Пенни никогда не опустится до того, чтобы там поздороваться, спросить, как дела, или объяснить, за каким он чертом сюда приперся, был даже благодарен за эту паузу — ничего хорошего его явление не сулило. В конце концов он заговорил первым, с трудом приведя в действие пересохший язык:
— Ты как вошел-то сюда?
— Твой швейцар дрыхнет. Гнать такого в три шеи.
— Это не мой швейцар. И ты определенно что-нибудь применил.
— Только проникновение Чолмондли. — Пенни произнес это как англичанин: Чомли.
— Элиот оградил весь этаж — я сам ему помогал. А чтобы открыть лифт, нужен ключ.
— Придется нам поставить новое ограждение — это я снял.
— Кому это «нам»? — Квентина одолевало единственное желание — окунуть лицо в раковину с теплой водой. И хорошо бы кто-нибудь утопил его там. — Слушай, Пенни, мы эти чары весь уик-энд ставили…
Но Пенни определенно говорил правду: чары, охраняющие квартиру, рухнули так основательно, что даже не предупредили его о своем крушении. Невероятно! Выходит, Пенни снял их извне за считаные секунды, когда поднимался в лифте на десятый этаж. Квентин постарался не показать, как это его впечатлило.
— А ключ?
Пенни достал его из кармана куртки и бросил Квентину.
— У швейцара взял. На улице всему учишься.
Твоя улица пролегала не иначе по колонии для малолетних, а вытащить ключ у спящего, применив заклятие Чолмондли, очень просто, мысленно сказал Квентин. Слова лежали внутри, точно камни, которые можно выкашлять только с большими усилиями. Шел бы этот Пенни куда подальше — Элис, вот с кем надо поговорить.
Но на сцене уже появлялись другие действующие лица. Ричард возник из кухни, где прибирался — чистенький, причесанный, наглаженный, смотреть тошно. Вышла Дженет в стеганом одеяле, взвизгнула при виде Пенни и скрылась в ванной.
Надо бы одеться, подумал Квентин. С началом дня вернулась необходимость врать и вести себя как ни в чем не бывало. Есть на завтрак яичницу-болтушку, жаловаться на похмелье, пить «мимозу», пить «кровавую Мэри» с избытком табаско и перца — и делать вид, что все хорошо, что он и не думал разбивать сердце Элис по пьяной лавочке. А еще, при всей немыслимости такой перспективы, выслушать Пенни.

Отстав на год от Квентина и Элис, он в конце четвертого курса решил, что Брекбиллс больше ничему его научить не может. Так начал Пенни, когда все оделись и разместились вокруг него в гостиной с напитками и тарелками — кто стоя, кто лежа, кто сидя на полу по-турецки, согласно физическому и эмоциональному состоянию. Приняв это решение, он переехал в Осло, городок в штате Мэн чуть севернее Бар-Харбор. Население этого захудалого курорта в мертвый сезон сокращалось процентов на 80.
Осло, к громкому имени коего не позаботились даже приделать спереди «Нью», Пенни выбрал из-за отсутствия каких-либо отвлекающих факторов. Приехав туда в сентябре, он без труда снял фермерский дом за чертой города, на тихой грунтовой дороге. Хозяин, школьный учитель на пенсии, отдал ему ключи и слинял на зиму в Южную Каролину. Соседями Пенни были церковь пятидесятников без единого прихожанина и летний лагерь для проблемных детей, в это время пустующий. Он нашел свой Уолден.
Здесь он имел все, в чем нуждался: тишину, одиночество и трейлер с целой магической библиотекой — монографиями, справочниками, сборниками легенд. Добавьте к этому основательный письменный стол, хорошее освещение и окно с не особенно соблазнительным видом на задний двор. Разрабатывая свой многообещающий и довольно рискованный проект, Пенни жил как в раю.
Так прошло несколько недель. Однажды, уставив свои бледно-голубые глаза в начертанные пером гиппогрифа формулы, Пенни обнаружил, что не может сосредоточиться. Он наморщил гладкий обычно лоб. Кто посмел вмешаться в его занятия — уж не соперник ли? Он потер глаза, потряс головой, но так и не сумел сфокусироваться.
В тот день он открыл в себе постыдную слабость. Пенни и за тысячу лет — именно столько в итоге кое-каких своевременных поправок он намеревался прожить — не заподозрил бы, что в нем может таиться нечто подобное. Он, как выяснилось, плохо переносил одиночество.
Это он-то! Одинокий волк, десперадо, Хан Соло города Осло. Таким он себя знал и любил. Четыре года он маялся в Брекбиллсе среди идиотов — исключение он делал только для Мелани, профессора Ван дер Веге — и вот что вышло, когда он освободился.
То, что Пенни делал теперь, было совершенно бессмысленно. Он стоял на бетонной плотине около фермы и кидал камни, проламывая тонкий ледок на пруду. Прошел полторы мили до центра города и долго играл в видеосалоне на задах аптеки, набивая рот залежалой жвачкой из автомата. Подростки с остановившимися глазами, окружавшие его, делали то же самое. Неумело пробовал завязать флирт с малолеткой из книжного магазина, продававшей больше канцтовары и открытки, чем книги. Поделился своим горем с четырьмя быками, жившими на ферме по дороге в Бар-Харбор. Ему хотелось перелезть через забор и погладить их, но на это он не решился. Быки были здоровые — кто знает, что у них на уме.
Так миновал сентябрь. В октябре Пенни купил зеленую «Субару Импреза» и стал ездить в Бангор, в танцклуб. Все сорок пять минут, которые занимала дорога через сосновый бор, он отхлебывал водку из четвертушки на пассажирском сиденье (клуб был для всех возрастов, и алкоголь там не продавали). Проект свелся к тому, что он пару часов в день перелистывал древние записи, перемежая это занятие онлайновым порно. Его самооценка упала ниже нуля.
Клуб работал только в пятницу и субботу вечером. Пенни играл там в пул с такими же одинокими особями мужского пола, даже близко не подходя к танцплощадке. Как раз в этой темной бильярдной он, к своему тайному испугу и еще более тайному, смешанному с благодарностью облегчению, увидел однажды знакомое лицо. Лицо это, снабженное жуткими тонкими усиками, вполне могло сойти за физиономию покойника, который даже при жизни не был особо хорош, но на самом деле принадлежало странствующему торговцу Лавледи.
В клуб тот пришел примерно по той же причине, что и Пенни: убежав как можно дальше от Брекбиллса и от магии, он почувствовал себя одиноким. Распив по кружке легкого пива и сыграв несколько партий в пул, которые Лавледи неизменно выигрывал — нельзя всю жизнь торговать псевдоволшебными предметами, не научившись какому-то реальному мастерству, — они рассказали друг другу свои истории.
Торговля Лавледи целиком зависела от удачи и от доверчивости клиентов. Он мотался по блошиным рынкам и распродажам целого мира на манер рыбака, закидывающего удочки с катера в океан. Подкатывался к эмоционально неустойчивым вдовам недавно скончавшихся магов и прислушивался к разговорам живых — вдруг да подвернется что-нибудь ценное. Последние несколько месяцев он занимался этим в северной Англии, живя над гаражом в мрачном пригороде города Халла. Передвигался он на автобусах, а когда уж совсем не везло — на древнем велосипеде, взятом без спросу из гаража.
Вскоре он стал замечать, что привлекает к себе внимание. В другое время он бы этому только порадовался, но сейчас с ним творилось что-то не то. Незнакомые люди в автобусе пристально смотрели на него без всякой причины. Телефоны-автоматы начинали звонить, когда он проходил мимо. Все монеты в кармане относились к году его рождения. Включая телевизор, он видел только свое собственное лицо на фоне таинственного пустого города. Лавледи, не имея образования и не отличаясь выдающимся интеллектом, обладал зато хорошо развитыми инстинктами, которые говорили ему, что дело нечисто.
Поразмыслив на своем пенопластовом диване, он пришел к выводу, что приобрел, сам того не зная, подлинную вещь большой силы и теперь за ним кто-то охотится.
Той же ночью он снялся с якоря. Махнул рукой на отданную вперед квартплату, нацепил кучу амулетов и уехал автобусом в Лондон. Перебрался по туннелю в Париж, пересек Атлантику и бросился под защиту Брекбиллса, которой не раз уже пользовался. Весь день он прочесывал лес в поисках колледжа.
Когда солнце опустилось за деревья и ранний морозец стал покусывать уши, он постиг страшную правду: Брекбиллс ему не откроется. Что-то в нем самом или его товаре вызывает тревогу у защитных чар колледжа.
Тогда-то он и двинулся в Мэн. Какая ирония: когда ему наконец повезло найти подлинный артефакт, находка превысила его полномочия. Он, конечно, мог бросить весь свой товар прямо в том морозном лесу, но после целой жизни алчного собирательства у него бы сердце не выдержало. Вместо этого он снял летний домик по зимним расценкам и занялся инвентаризацией.
Искомое, как он сразу понял, лежало в завязанном пластиковом пакете вместе с костюмной бижутерией и прочими побрякушками. Он не знал, что это, но сила, идущая от загадочного предмета, не оставляла сомнений.
Он поманил Пенни в угол, достал пакет из кармана потрепанного пальто, которое не снимал весь вечер, и положил на круглый буфетный столик, осклабив свои желтые зубы. Там, как в любой домашней шкатулке, лежали пуговицы: с двумя дырочками, с четырьмя дырочками, из поддельной кожи и черепахи, большие многоугольные и крошечные, из бакелита. Между ними попадались разномастные бусины. Опытный глаз Пенни сразу засек одну, перламутровую, около дюйма диаметром. Пуговица была тяжелее, чем следовало, и прямо-таки вибрировала от заключенной в ней силы.
Трогать ее он не стал.
— Волшебная пуговица? — вставила Дженет. — Что за чудо такое?
На голове у нее творилось черт знает что, но ее это совершенно не напрягало. Она сидела на подлокотнике, пила кофе и выставляла напоказ ноги из-под шелкового халатика, открыто торжествуя победу, одержанную в том числе и над Элис. Квентин ненавидел ее в эту минуту.
— Вы правда не знаете? — удивился Пенни.
Квентин догадывался, но не собирался ничего высказывать вслух.
— Как ты действовал дальше? — спросил он.
— Забрал его к себе прямо из клуба — там хотя бы базовая защита была поставлена, а у него совсем никакой. Мы позвонили женщине, которая продала ему в том числе и этот пакет, но она сказала, что ни о каких пуговицах понятия не имеет. На другой день мы заехали за его вещами, двинули в Бостон, и я заплатил ему восемьдесят тысяч за эту штуку. Деньгами он не брал, только золотом и бриллиантами — пришлось очистить местного «Гарри Уинстона», но оно того стоило. Потом я велел ему сваливать, он и свалил.
— Тебе хватило бы одной витрины у Зельса, не говоря уж о Гарри Уинстоне, — заметил Элиот. Пенни пропустил это мимо ушей.
— Это было два дня назад. Я остановился в отеле, но прошлой ночью двумя этажами выше случился пожар и погибла уборщица. Я сел на автобус «Фун Ва» на Южном вокзале, а из Чайнатауна сюда шел пешком. Стоит сесть в такси, мотор тут же глохнет. Но это все ничего — главное, что пуговица теперь наша.
— Чья это «наша»? — осведомился Ричард.
— Ты гребаный псих, — холодно сказал Квентин.
— Квентин, я вижу, уже просек — кто следующий?
— Кью, о чем это он?
Этот голос пронзил сердце Квентина, как ледяное копье. Он не слышал, как вошла Элис. Она стояла взъерошенная, неумытая — точно ребенок, который проснулся ночью и пришел в комнату, где сидят взрослые.
— Он сам не знает, о чем, — пробормотал Квентин, не глядя на нее. Совесть мучила его так, что он чуть ли не злился на Элис.
— Сам объяснишь или я? — спросил Пенни.
— Говорите уже, не то я опять пойду лягу, — заявил Элиот.
— Леди и джентльмены, — торжественно произнес Пенни, — мы все отправляемся в Филлори.

— В конце «Блуждающей дюны», — стал продолжать он, явно подготовившись загодя, — Хелен и Джейн Четуин получают подарок от Прыгуна, капитана клипера, встреченного ими в пустыне. В дубовом, окованном медью сундучке лежат пять волшебных пуговиц разного цвета и формы, по одной на каждого Четуина; каждая из них может перенести владельца с Земли в Филлори и обратно.
«Филлори» читали все присутствующие, а Квентин много раз перечитывал, но Пенни все-таки уточнил, что это не прямой рейс: для начала ты попадаешь в некий промежуточный мир, а из него уже в Филлори.
Никто не знает, что представляет собой этот мир. Неизвестно, лежит ли он в каком-то отдельном измерении, или вложен между другими, как цветок в книгу, или связывает эти самые измерения наподобие книжного корешка. Невооруженному глазу он предстает как покинутый город с бесконечным количеством площадей, на самом же деле это что-то вроде многомерного коммутатора. В центре каждой площади есть фонтан: ступив в него, ты переносишься в другую вселенную. Сколько площадей, столько же и вселенных. Корабельные зайчики именуют это место Нигделандия, а иногда просто Город.
Но вот что самое главное, сказал Пенни: Хелен в конце «Блуждающей дюны» прячет все пуговицы в доме своей тетушки, в Корнуолле. Эта волшебная механика, считает она, делает путешествие слишком уж легким. Так не годится. Нельзя отправляться в Филлори, когда тебе вздумается — как на автобусе, заявляет она. Филлори нужно заслужить. Так было всегда: божественные овны Эмбер и Амбер награждали ею достойных. Пуговицы узурпируют их власть, и бараны ничего не могут с этим поделать. Филлори задумывалось как религиозное фэнтези, в пуговицах же ничего священного нет — они всего лишь орудия. Их можно использовать как для добрых дел, так и для злых. Волшебство в конечном счете сводится к обыкновенной технике.
Поэтому она их и прячет. Безутешная Джейн, понятно, перерывает весь дом, но пуговиц не находит — по крайней мере, в «Блуждающей дюне», а продолжения Пловер так и не написал.
«Блуждающая дюна» заканчивается летом 1917-го или 1918 года: отсутствие деталей реального мира затрудняет точную датировку. О судьбе пуговиц после этого остается только гадать. Попробуем решить эту загадку, предложил Пенни. Сколько может пролежать в тайнике коробка с пуговицами, спрятанная двенадцатилетней девочкой? Десять лет, пятьдесят? Ничто не остается спрятанным вечно. Напрашивается вывод, что в последующие десятилетия пуговицы были найдены горничной, агентом по недвижимости или другой девочкой, а потом уж как-то просочились на волшебный теневой рынок.
— Я всегда думал, что это пуговицы с лацканов, — сказал Ричард. — Вроде значков. «Ай лайк Айк».
— Минуточку, — весело сказал Квентин. Ему очень хотелось сделать дураком кого-нибудь, кроме себя, — и если этим кем-то окажется Пенни, тем лучше. — Книги о Филлори — это вымысел, правильно? Ничего этого в реальности не было?
— И да и нет, — на удивление резонно ответил Пенни. — Я признаю, что многое в повествовании Пловера является вымыслом или стилизовано под него. Но базовую механику перехода из одного измерения в другое он, думается мне, совершенно верно описывает.
— Да неужели? — Квентин, зная, что Пенни никогда не блефует, из чистой вредности гнул свое. — С чего ты взял?
Пенни, посмотрев на него с благосклонной жалостью, нанес свой финальный удар.
— Ну, Нигделандия уж точно реальна. Последние три года я просто не вылезал из нее.

Все молчали, не зная, что на это сказать. Лицо Элис, когда Квентин осмелился все же взглянуть на нее, застыло как маска — лучше бы уж рассердилась, честное слово.
— Не знаю, известно ли вам, — продолжал Пенни, — скорее всего неизвестно, но почти весь свой брекбиллсский срок я путешествовал между мирами — или планами, как выражались мы с Мелани. Мы определяли это как совершенно новую специальность. Я не то чтобы первый исследовал эту тему, но нужные для этого способности проявились у меня первого. Я так выделялся среди всех остальных, что Мелани — профессор Ван дер Веге — решила заниматься со мной отдельно.
С чарами приходилось импровизировать. Многие из канонических, скажу я вам, никуда не годятся. Они не охватывают всего, а то, что охватывают, как раз наименее важно. Казалось бы, ваш друг Бигби должен в этом что-нибудь понимать, но он ничего не смыслит, вот что удивительно. Но кое-чего и я не сумел.
— Например? — спросил Элиот.
— Например, я путешествовал всегда в одиночку. Мог перенести себя, то, что на мне надето, и кое-какие припасы, но на этом и все. И еще: я каждый раз застревал в Нигделандии, дальше мне ходу не было.
— То есть как? — расстроилась Дженет. — Только на пересадочной станции и побывал? А я-то думала, ты у нас странник по иным измерениям.
— Нет. — Пенни умел огрызаться, когда хотел, но сейчас даже откровенные насмешки отскакивали от его аутической скорлупы. — Мои исследования ограничились Городом. Это тоже артефакт изумительной сложности, и магу там есть чем заняться. В книгах так мало информации. «Блуждающая дюна» рассказана от лица ребенка, и мне непонятно, владели ли Пловер или Четуины техникой, которая там описывается. Я сначала думал, что все это место — клудж, ляп в системе, виртуальная среда, функционирующая как трехмерный интерфейс, подключенный к многомерному коммутатору. Лабиринт одинаковых, никак не обозначенных площадей вряд ли можно считать интерфейсом, но больше мне в голову ничего не пришло. Потом я вник в это дело и начал думать, что все обстоит ровно наоборот. Наш мир гораздо менее материален, чем Город, и то, что мы считаем реальностью, есть только сноска к тому, что там происходит. Эпифеномен. Но теперь, с пуговицей, — он похлопал себя по карману джинсов, — мы узнаем куда больше и продвинемся куда дальше.
— Ты уже пробовал? — спросил Ричард.
Пенни замялся. Для человека, выдающего себя за крутого парня, он был до боли прозрачен.
— Где там, — встрял почуявший кровь Квентин. — Он же в штаны наложил со страху. Знает, что эта штука чертовски опасна, и хочет сделать кого-то из нас морской свинкой.
— Неправда! — У Пенни побагровели уши. — Артефакты такого уровня всегда исследуются совместно, с обеспечением надлежащих мер безопасности! Ни один здравомыслящий маг…
— Слушай, Пенни, притормози. — Роль здравомыслящего Квентин с максимальным ехидством взял на себя. — Больно ты прыток. Сначала ты повидал старый город с кучей фонтанов, потом нашел пуговицу с тяжелой магической начинкой и пытаешься пристегнуть то и другое к Филлори. Приди в себя! Ты втискиваешь случайные факты в историю, не имеющую с реальностью ничего общего. Вдохни поглубже и сдай назад, не нарушай границ резервации.
Все молчали. Скептицизм в комнате сгустился так, что стал осязаемым. Квентин знал, что перевес на его стороне. Пенни обводил лица молящим взглядом, еще не веря, что проиграл.
Тогда в пустое пространство вокруг него вошла Элис.
— Ты самый неверующий сукин сын на свете, Квентин. — Сказав это чуть дрогнувшим голосом, она взялась одной рукой за его запястье, а другую запустила в карман черных джинсов Пенни.
Миг спустя она и Квентин исчезли.

НИГДЕЛАНДИЯ

Квентин плыл — вернее, просто плавал, невесомый, в студеных глубинах, не прикладывая усилий. Мошонка у него скукожилась от холодной воды, пронзенной колеблющимися, негреющими солнечными лучами.
После первого шока эта водная среда в сочетании с невесомостью стала доставлять истое наслаждение его пересохшему, воспаленному, немытому, похмельному организму. Он не барахтался, не паниковал — висел себе, раскинув руки, точно утопленник. Что будет, то и будет. Он открыл глаза, омыл их целительным холодом и снова закрыл: смотреть было не на что.
Какое облегчение. Реальный мир при всей своей бесчувственности сжалился над Квентином и позволил исчезнуть в самый невыносимый момент.
Когда ему понадобится воздух, он рассмотрит этот вопрос — не раньше. Топиться при всей скверности положения все-таки не стоит пока. Он охотно остался бы навсегда в этих околоплодных водах, ни живой ни мертвый, не на том свете и не на этом.
Но рука Элис, сомкнувшись вокруг запястья наручником, тащила его наверх. Понимая, что вырваться не удастся, Квентин неохотно заработал ногами. Их головы выскочили на поверхность одновременно.
Вокруг них был круглый бассейн, а вокруг бассейна — пустая, совершенно тихая площадь: ни ветра, ни насекомых, ни птиц. Широкие каменные плиты выглядели чистыми, как будто их только что подмели. Со всех четырех сторон площадь окружали каменные дома, вполне целые, но создающие впечатление немыслимой древности. Их архитектура напоминала итальянскую — такие здания могли бы стоять в Риме или Венеции.
С низкого пасмурного неба моросил дождь. Он рябил воду, стекающую в бассейн из гигантского бронзового лотоса. Над площадью стояла аура места, покинутого внезапно и спешно — то ли пять минут назад, то ли пять веков.
Квентин, сделав пару шагов по дну — диаметр фонтана насчитывал каких-то пятнадцать футов — ухватился за известняковый, весь в шрамах и рытвинах, парапет. Один рывок, и он перенесся из водной стихии на сушу, шепча:
— Господи. Чертов Пенни. Это в самом деле реально.
Его неверие питала не одна только ненависть к Пенни, но этот город действительно был Нигделандией или до чертиков смахивал на нее. Невероятно! Самый наивный, самый блаженный сон его детства вдруг взял и сбылся. Как же он был не прав, о господи.
Он вдохнул, выдохнул, снова вдохнул. Ему казалось, что сквозь него проходит не воздух, а свет. Он не знал, что возможно такое счастье. Все, что пригибало его к земле — Дженет, Элис, Пенни и прочее, — вдруг утратило тяжесть. Если этот Город реален, то возможно, что реально и Филлори. Это куда важней катастрофы, приключившейся с ним прошлой ночью. Смешно переживать, когда впереди столько радости.
— Это в точности… — начал он и получил кулаком в левый глаз. Элис, как все девчонки, не вкладывала веса в удар, но прицелилась хорошо. Левая половина мира вспыхнула белым пламенем.
Полуослепший Квентин согнулся, зажимая больное место. За хуком последовали два сильных пинка по икрам.
— Ах ты засранец! — Бледная Элис стучала зубами. — Сволочь поганая. Трус.
— Элис, извини… да смотри же… — Он повел рукой вокруг; роговица, похоже, не пострадала.
— Не смей! — Она замолотила по его голове и плечам. — Не смей со мной разговаривать, блядь такая!
Мокрый насквозь Квентин пятился, но Элис преследовала его, как пчелиный рой. Их голоса звучали странно на тихой, не имеющей эха площади.
— Элис! Элис! — Глаз пылал, как в огне. — Да постой хоть секунду! — Пуговица, до сих пор зажатая у нее в кулаке, была, видно, куда тяжелей, чем казалась. — Ты все не так поняла. — (Ага, это, кажется, правильные слова.) — Я просто запутался. Помнишь, ты говорила, что надо жить, пока можно, ну и вот, а потом все просто вышло из-под контроля. — (Кончай с этими штампами, переходи к делу.) — Мы так напились, что…
— Так напились, что и трахнуться не смогли? — (Ну да, в общем-то…) — Ты хоть понимаешь, что мне ничего не стоит тебя убить? — На Элис было страшно смотреть, скулы белели над пылающими щеками. — Спалить прямо на месте, дотла. Я сильнее тебя, ты мне не помешаешь.
— Слушай, Элис, — торопливо перебил Квентин. — Я знаю, что поступил очень плохо. Ты даже не представляешь, как я раскаиваюсь. Поверь мне, для меня очень важно, чтобы ты поняла.
— Запутался он, видите ли. Как маленький. Почему бы просто не положить этому конец, Квентин? Я же вижу, что ты давно потерял интерес. Ты и правда еще маленький, да? Не дорос до взрослых отношений, не дорос даже, чтобы их прекратить. Я что, все на свете за тебя должна делать? И вот еще что. Ты до того себя ненавидишь, что делаешь больно всем, кто любит тебя. В этом все дело, правда? Посчитаться с ними за любовь. Раньше я этого не понимала, а теперь поняла.
Элис потрясла головой, как будто не совсем верила в то, что сейчас сказала. Тот факт, что Квентин изменил ей не с кем-нибудь, а именно с Дженет, обрушился на нее с той же силой, что пару часов назад — ей словно в живот выстрелили.
Она подняла руку, точно хотела отгородиться от его ненавистной физиономии. Мокрая прядь прилипла к ее щеке, губы совсем побелели. Все это время Квентин продолжал пятиться, а она наступать.
— Ну и что? Оно того стоило? Ты всегда ее хотел, думаешь, я не видела? За дуру меня держишь, да? Отвечай! Держишь? Я просто хочу это знать!
Она с размаху влепила ему пощечину.
— Я ничего такого не думал, Элис. — Квентин чувствовал себя как боксер под градом ударов, мечтающий об одном: упасть наконец. Она права, тысячу раз права — если бы он только мог показать ей все в правильной перспективе. Чертовы бабы. Она повернулась и пошла к переулку, ведущему на другую площадь, оставляя за собой цепочку мокрых следов.
— Может, все-таки посмотришь по сторонам? — взмолился он, поспешая за ней. — Это, знаешь ли, поважнее того, кто что куда сунул.
Элис, не слушая его, заговорила снова, почти спокойно:
— Спорить могу, ты действительно думал, что будешь счастлив, если трахнешься с ней. Ты все время мечешься туда-сюда в погоне за счастьем. В Брекбиллсе ты его не нашел, со мной тоже. Ты правда думаешь, что найдешь его с Дженет? Еще одна из твоих фантазий.
Зажав руками живот, словно ее мучила язва, она разрыдалась. Одежда облепила ее, под ногами собралась лужица. Квентин рвался утешить Элис, но не смел к ней притронуться. Тишина вокруг была почти осязаемой. Пловер сообщал, что все площади в Городе одинаковы, но Квентин видел, что это совсем не так. Эту, новую, обступали те же дома в итальянском стиле, но с одного боку тянулась аркада, а фонтан был прямоугольный, и вода в него стекала изо рта мраморной головы.
Послышались чьи-то шаги. Квентин сейчас порадовался бы кому угодно, особенно если этот кто-то съел бы его живьем.
— Воссоединение, так сказать.
Пенни быстро шел к ним по каменным плитам. За спиной у него высился серый фасад с девизом — якорь и три огненных языка. Квентин впервые видел его таким радостным. Пенни, совершенно сухой, был здесь в своей стихии, и его распирала гордость.
— Прошу прощения. Я всегда бывал здесь один, только один. Какая разница, скажете вы? Отвечу: большая. Когда я перенесся сюда впервые, здесь лежал труп — прямо на этом месте. — Пенни, как заправский гид, показал где. — Человек, во всяком случае гуманоид. Может быть, маори — все лицо татуировано сплошь. Умер всего несколько дней назад, думаю, что от голода. Наверно, застрял здесь: сюда-то проник, а обратно фонтаны его не выпустили. В следующий мой приход его уже не было.
Пенни, похоже, только теперь оценил ситуацию — слезы Элис, фингал под глазом у Квентина, прочие красноречивые признаки.
— Угу. — По его мановению мокрая одежда на них сразу высохла. — Вы прервались бы на время. Здесь надо быть очень внимательным. Вот, к примеру: в какой стороне площадь, на которой мы вынырнули?
Элис и Квентин послушно огляделись по сторонам. В пылу ссоры они успели пройти через вторую площадь на третью, а может, и на четвертую. Следы на камне уже просохли. В переулках с каждой стороны виднелись другие переулки, фонтаны и площади — они постепенно уменьшались, уходя в бесконечность, как в фокусе с зеркалами. Солнце, если оно вообще здесь было, скрывалось за тучами. Пенни поймал их: они не имели понятия, откуда пришли и как им теперь вернуться на Землю.
— Не волнуйтесь, у меня все отмечено. Нам туда, с четверть мили примерно. — Он показал совсем не в ту сторону, которую выбрал бы Квентин. — В книжке они бродят наугад, и ничего с ними не случается, но у нас все несколько по-другому. Я отмечаю дорогу оранжевым спреем, причем каждый раз заново: старые метки не сохраняются.
Пенни двинулся в указанном направлении, Квентин и Элис, не глядя друг на друга, — за ним. От дождя они постепенно отсыревали снова.
— Я тут все отработал. На каждой стороне Земной площади у меня есть ориентиры: вилла, дворец, башня, церковь. Церковь, конечно, ненастоящая, но похожа — теперь мы идем как раз к ней.
Они вернулись к фонтану с лотосом, который Пенни обвел светящимися рыжими иксами. Чуть в стороне под брезентовым навесом стояли койка и стол — как Квентин раньше их не заметил?
— Моя база. Вода, провиант и книжки. — Пенни суетился, как богатый, но непопулярный пацан, показывающий одноклассникам, какие у него есть игрушки. Молчание Элис и Квентина его ничуть не смущало. — Я всегда думал, что первой сюда придет Мелани, но у нее так ничего и не вышло. Силенок маловато, даже мои уроки не помогли. В общем-то я рад, что вместо нее пришли вы. В Брекбиллсе я дружил только с вами, знаете?
Он покрутил головой, словно удивляясь, что больше друзей не завел. Каких-нибудь двенадцать часов назад Квентин и Элис загнулись бы со смеху, услышав, что были друзьями Пенни.
— Да, чуть не забыл: никаких световых чар. Я в первый раз попробовал и ослеп на пару часов. Воздух здесь перенасыщен магией, как кислородом. Одна искра, и все взрывается.
Они поднялись по двум ступенькам к фонтану. У воды был неестественно темный, чернильный цвет. С выяснением отношений придется повременить — давай дальше, Пенни, это твой день.
— Вы не поверите, сколько я здесь исходил. Сотни миль, куда больше, чем Четуины. Один фонтан засорился, как унитаз, — залил свою площадь и половину соседних. Еще два заклепаны бронзовыми крышками. Так закрывают колодцы, чтобы в них не лазили — или, наоборот, не вылезали из них. Один раз видел на плитах куски белого мрамора, как от разбитой статуи. Хотел сложить их вместе и посмотреть, что получится, но не сумел. А в здания войти невозможно. Я все перепробовал: отмычки, кувалду, ацетиленовую горелку раз притащил. В окна тоже ничего не видать, но как-то я взял фонарик — суперинтенсивный, спасательный, какими береговая охрана пользуется. И заглянул внутрь, сколько мог. Знаете что? Там полно книг. Каждый дом, как бы он ни выглядел, просто библиотека.
Квентин не знал, сколько времени они пробыли здесь, но думал, что порядочно — несколько часов, может быть. Пенни долго водил их по другим площадям; их объединял общий стиль и общая аура старины, но у каждой были свои отличия. Квентин и Элис, все такие же отчужденные, понемногу поддавались меланхолическим чарам этого места. К тому же и дождь перестал.
В центре одной маленькой, мощенной булыжником площади, вчетверо меньше всех остальных, слышался шум морского прибоя. На другой Пенни показал им окно, обведенное копотью, как после пожара. Кто построил этот город, куда ушли его жители? Что здесь произошло?
Пенни в деталях описывал свою очередную кампанию: взобраться с помощью альпинистского снаряжения по стене одного из домов и осмотреть город с крыши. В тот единственный раз, когда ему удалось закинуть веревку на декоративный выступ, его одолело головокружение; придя в себя, он обнаружил, что карабкается вниз по той самой стенке, на которую хотел влезть.
В разное время все трое видели где-то вдали сад с рядами зеленых лип, но дойти до него не могли. Он каждый раз терялся в перспективе переулков, которые никогда не сходились в прямую линию.
— Надо возвращаться, — сказала Элис, подав голос впервые с тех пор, как накричала на Квентина.
— Зачем? — Пенни наслаждался своим звездным часом — Квентин начинал понимать, как одиноко ему здесь было. — У здешнего времени свои законы: на Земле мы появимся сразу после того, как исчезли, бинг-бонг. Они там и ахнуть-то не успеют. Я раз провел здесь целый семестр, и никто не заметил.
— Мы бы в любом случае не заметили, — пробурчал Квентин, зная, что Пенни это проигнорирует.
— Я провел здесь столько личного времени, что стал, наверно, на год старше вас — надо бы подсчитать точно.
— Пенни, что мы здесь делаем?
— Здрасте. А Филлори? Теперь-то мы точно туда попадем.
— Ладненько. — Квентин напряг усталый мозг, чтобы перемолоть мысли в слова. — Возьмем шире, Пенни. Четуины оказались в Филлори потому, что их выбрали Эмбер и Амбер, волшебные овцы. Бараны то есть. Для добрых дел, для борьбы с Часовщицей и прочее.
— Должна быть какая-то причина, — поддержала его Элис. — Часовщица, или блуждающая дюна, или та тикающая штука в «Летучем лесу». Или поиски Мартина. Хелен Четуин так прямо и говорит. Нельзя туда заявляться без приглашения. Потому она и спрятала пуговицы. Филлори не похоже на реальный мир, там все организовано для общего блага. Эмбер с Амбером охраняют его границы, но с пуговицами туда может пройти кто угодно. Посторонние и просто плохие люди. Пуговицы не вписываются в логику Филлори. Это окно на границе, лазейка.
Познания Элис относительно Филлори лишь усилили безнадежную банкротскую тоску по ней, которой маялся Квентин. Как же его угораздило предпочесть Дженет?
Пенни, слушая их, раскачивался взад и вперед.
— Ты кое о чем забываешь, Элис. Мы-то ведь не плохие. — В его глазах зажегся фанатический огонек. — Мы-то хорошие. Тебе не приходило в голову, что как раз поэтому мы и нашли пуговицу? Может, нас призвали. Может, мы нужны Филлори.
— Слабовато, Пенни, — пробормотал Квентин в ответ на его вопрошающий взгляд.
— Ну и что? Предположим, с Филлори не получится — что из этого? Значит, мы попадем куда-то еще. Из Нигделандии ведут пути в миллионы других миров, Квентин. Кто знает, какие еще воображаемые вселенные могут оказаться реальными? Может, вся наша земная литература — просто путеводитель по ним. Я раз отмотал сто площадей в одну сторону, а до конца не дошел. Мы можем исследовать Город всю свою жизнь с тем же успехом. Вот так-то, Квентин. Это новое заселение Запада, вызов, брошенный нашему поколению и пятидесяти последующим. И все начинается здесь. С нас. Стоит только захотеть. Ну? Что скажете?
Он даже руку протянул, точно думал, что Квентин и Элис сейчас положат сверху свои и соединят голоса в футбольной речовке. Вперед-вперед! Квентину очень хотелось оставить этот жест без ответа, но он все-таки хлопнул пятерней по его ладони. Глаз болел как проклятый до сих пор.
— Пора возвращаться, — повторила изнуренная Элис — ночью она, конечно, не выспалась. Из ее кармана появилась на свет неестественно тяжелая пуговица. Это выглядело смешно, как в книге, когда Четуины воспользовались пуговицами один-единственный раз. Детская игра какая-то, честное слово. Пуговица — как раз такой волшебный объект, который может представить себе ребенок, хотя от говорящих зайцев тоже ничего особо глубокого не дождешься.
Они выстроились на парапете своего домашнего фонтана, балансируя и держась за руки. Перспектива повторно вымокнуть не грела в буквальном смысле. На краю площади пробилось сквозь камни тонкое деревце, скрученное почти как спираль, но живое. Что там, под плитами, и что будет, если они наконец не выдержат? Может, на этом месте рос лес, который впоследствии вырастет снова. Все проходит.
Пенни стоял посередине, что позволяло Элис не прикасаться к Квентину. Они шагнули в фонтан синхронно, с правой ноги.
На этот раз все было несколько по-другому. Они прошли сквозь воду, сквозь мрак и увидели под собой Манхэттен в осеннее утро — бурые парки, серые дома, желтые такси на белых перекресточных зебрах, черные реки с баржами и буксирами. Потом сквозь серую крышу — и в комнату, где Дженет, Элиот и Ричард застыли в позах того мгновения, когда Элис залезла Пенни в карман — трех часов будто и не бывало.
— Элис, ты бы вынула руку из штанов Пенни, — игриво произнесла Дженет.

ФЕРМА

Все, конечно, тоже захотели побывать в Нигделандии. Даже заплывший глаз Квентина не привлек особенного внимания (стычка с туземцами, сухо прокомментировал он). Явился Джош, проведший таки ночь с Анаис, и всю историю пришлось пересказывать заново. Переправлялись по трое: сначала Джош, Пенни и Ричард, потом Дженет, Пенни и Элиот. Джош вызвал по телефону Анаис и сделал еще один рейс с ней и с Пенни.
Отрицательную реакцию проявила одна только Дженет. Всплыв, она тут же вывернула свой завтрак в холодную, чистую волшебную воду — и запаниковала. Элиот, вернувшись, изобразил в лицах, как она хватала Пенни за руку и вопила:
— Пуговицу! Пуговицу давай!
Так тебе и надо, вампирша, подумал Квентин. Нечего уродовать чужую любовь.
В квартире установилась трезвая, серьезная атмосфера. Все многозначительно смотрели друг на друга, без слов соглашаясь с тем, что это большая удача, которую на некоторое время лучше сохранить для себя — больше никто ведь не знает. По настоянию Пенни они, сев кружком на ковре в гостиной, совместно восстановили защитные чары. Лидерские замашки Ричарда, зачастую невыносимые, на этот раз пришлись к месту: он руководил групповым чародейством, как опытный дирижер, разучивающий с камерным оркестром трудную вещь Бартока.
Они потратили двадцать минут на базовую защиту и еще десять на дополнительную — что было только разумно, учитывая явный интерес, вызываемый пуговицей в широких волшебных кругах. После установки, проверки и перепроверки чар в комнате стало тихо. В каждом индивидуальном мозгу мариновалась грандиозность происходящего. Джош тихо пошел на кухню готовить сэндвичи, Элиот открыл окно и закурил сигарету, Дженет с легким юмором смотрела на Квентина.
Квентин, растянувшись на ковре, уставился в потолок. Ему требовалось поспать, но время было неподходящее. В нем, как неприятельские армии, штурмующие одну и ту же высотку, бушевали возбуждение, раскаяние, предвкушение, предчувствие недоброго, горе, гнев. Сосредоточиться бы на Филлори, вернуть то хорошее, что было связано с ним, — тогда бы все изменилось. Хотя его вселенная увеличилась в миллион раз, ключом остается Филлори. Ползучее инфекционное ощущение бесполезности существования зрело в его голове еще до того, как выпускной акт всадил в мозг свою волшебную пулю. Элис пока не испытала этого, но со временем испытает. Им представляется тот самый случай, которого ее родители так и не дождались. Смутная ухмылка блуждала по лицу Квентина, и годы отваливались, как слои сухой шелухи. Он не напрасно потратил их, эти годы, нет; они делали ему чудеснейшие подарки, но самого желанного все же не подарили. Придавали жизни какой-то смысл, и только, но это, но это… Теперь у настоящего, будущего и даже у прошлого, в ретроспективе, появилась ясная цель. Теперь они знают, к чему все это время шли.
Если бы только это случилось в другой момент. Если бы чертов придурок Пенни заявился сюда днем раньше. Все рухнуло и снова восстановилось так быстро, что Квентин не понимал, как теперь обстоят дела. Но если посмотреть на это под нужным углом, то его отношения с Дженет и даже с Элис окажутся ни при чем. Недавняя катастрофа — всего лишь симптом их больного мира. Теперь у них есть лекарство, и мир сможет выздороветь.
Все остальные так и валялись на полу — опирались на локти, прислонялись к дивану, поглядывали друг на друга и разражались недоверчивыми смешками. Точно пьяные, думал Квентин. Интересно, чувствуют ли они то же самое, что и он. Они ведь тоже ждали этого, сами того не ведая. Ждали того, что спасет их от скуки, депрессии и бессмысленной трудовой деятельности — от всего, что подкрадывалось к ним с самого выпуска, дыша перегаром. Спасение пришло как раз вовремя. Они бы все равно не смогли продолжать в том же духе — ну, вот больше и не придется.
Ситуацией в конце концов занялся Элиот. Став почти прежним собой, он попросил всех очистить свое расписание. Серьезных дел не предусматривалось ни у кого, а все прочее можно было отложить, сказаться больным или попросту плюнуть. Элиот распоряжался, и все для разнообразия с удовольствием изображали из себя деловых людей.
Анаис, которую они все, даже Джош, знали мало, внесла очень ценный вклад. Знакомый ее знакомой владел фермой в сто акров, достаточно уединенной и безопасной, чтобы стать их опорным пунктом на будущее. Первая знакомая была к тому же еще и магом, способным открыть в то место портал. Она придет чуть позже, после работы.
Пришлось подняться на крышу: только что установленные тройные чары (зря, выходит, старались) препятствовали магическим передвижениям из квартиры. В половине шестого им открылся вид на нижний Манхэттен — этакий поднос для коктейля. Зимой сюда никто не ходил. Крышу усеивала пластиковая летняя мебель и горелые остатки от барбекю, над служебной будкой свистал одинокий ветер.
Ежась от холода и шаркая ногами по гравию, они смотрели, как седая, но бодрая бельгийская чародейка с желтыми от никотина пальцами и жутковатым плетеным амулетом на шее ставит портал. Он был пятигранный, дно его составляло параллель с крышей, с верхушки сыпались голубовато-белые искры — чисто косметический штрих, придающий всей картине праздничный и в то же время меланхоличный оттенок.
Да, это была торжественная минута. Они отправлялись навстречу большому приключению — не в этом ли, черт возьми, заключается смысл всей жизни? Бельгийка, утвердив свой портал, расцеловала Анаис в обе щеки, сказала что-то по-французски и хотела уйти, но Дженет попросила ее щелкнуть их на прощание одноразовой камерой — с чемоданами, сумками и съестными припасами.

Ввосьмером они вышли на широкий заиндевевший газон. Торжественное настроение тут же пропало: Дженет, Анаис и Джош ринулись в дом, где начали вопить, скакать по диванам и спорить, кому какая спальня достанется. Информация Анаис о доме оправдывалась: он был безусловно большой, комфортабельный и местами довольно старый. К дереву и камню прежнего здания в колониальном стиле со временем примкнули стекло, титан, пористый цемент, плоский телеэкран, стереосистема и кухонная плита «Ага».
Элис сразу и молча направилась в главную спальню, занимавшую почти половину третьего этажа, и закрыла за собой дверь, свирепо глянув воспаленными глазами на протестующих. Квентин, вконец обессиленный бессонной ночью и магически растянутым днем, отыскал на задах гостевую комнату. Стерильная двуспальная кровать — вот и все, чего он заслуживает.
Когда он проснулся, было темно. Голубые циферки радиочасов, светясь, как чешуйки глубоководной рыбы, показывали 10.27. Выключатель он не нашел, но нащупал дверь в маленькую туалетную комнату. Включил свет над зеркалом, умылся и отправился бродить по незнакомому дому.
Все, кроме Элис и Пенни, сидели в столовой над остатками колоссальной трапезы. Для красивого лакированного стола на железных гвоздях использовали, похоже, сам Животворящий Крест. На стенах висели произведения современного искусства цвета и фактуры запекшейся крови.
— Кью! — грянул хор навстречу вошедшему.
— А Элис где?
— Была и ушла, — сказал Джош. — Вы с ней поцапались, что ли?
Он стерпел пару шпилек, не совсем понимая, что происходит. Анаис, рядом с которой он сел, шутливо двинула его в щетинистый подбородок. Все уже успели поддать — как накануне, как во все предыдущие вечера. Никаких перемен.
— Нет, серьезно, — цеплялась Дженет, — ты от нее этот фингал получил? Почему ты вечно получаешь по морде, Кью?
Щебетала она весело, как всегда, но веки у нее покраснели. Ночной холокост, вопреки предположениям Квентина, и на ней оставил следы.
— А разве Элис не говорила? Это волшебные бараны, Эмбер и Амбер, наказали меня за грехи.
— Да ну? — веселился Джош. — А ты чего? Напинал их мохнатые задницы?
— Подставил другую щеку. — Говорить Квентину не хотелось, но есть — очень даже. Он принес с кухни тарелку и нагрузил ее тем, что осталось.
— Мы тут обсуждали, что делать дальше, — сказал Ричард. — Составляли список первоочередных действий.
— Точно. — Джош начальственно постучал по столу. — Давайте по пунктам! Что мы должны взять с собой?
— Провизию, — на полном серьезе ответил Ричард. — И если мы действительно собираемся в Филлори, надо перечитать все книги о нем.
— Золото, — весело подхватила Анаис. — И товары для обмена — может быть, сигареты?
— Это тебе не Россия времен Брежнева. Скорее уж сталь.
— Или порох.
— Что вы такое несете, — вздохнул Элиот. — Я не хочу быть человеком, который занесет огнестрельное оружие в Филлори.
— Теплую одежду. Палатки, — продолжал Ричард. — Мы не знаем, какое там сейчас время года — может быть, и зима.
Вчера — до того, как Квентин лег спать — Филлори обещало все исправить, но теперь опять начинало казаться сном. Разобраться бы для начала с Дженет и Элис, иначе вся эта эпопея может кончиться крахом.
Он тяжело поднялся из-за стола.
— Сколько времени мы планируем там провести?
— Пару дней, думаю, — сказал Элиот. — Если забудем о чем-то, пуговица запросто вернет нас туда. Поживем там, пока не надоест, — и назад.
— Что мы будем там делать?
— Нам, вероятно, дадут какое-нибудь задание, — сказал Пенни. — Как Четуинам.
Все обернулись. Пенни, стоя на пороге в майке и спортивных штанах, моргал, как сова.
— Не знаю, можно ли на это рассчитывать. — Радужный оптимизм Пенни почему-то раздражал Квентина. — Нас ведь не овны туда позвали. Все может оказаться не так, как в книжках. Может, никаких заданий и не было — мало ли что там Пловер насочинял. Тут болтаемся без дела, как дураки, и в Филлори точно так же будем болтаться.
— Не надо каркать только из-за того, что тебя побила подружка, — ввернул Джош.
— Откуда бы Пловер все это взял? — стал возражать Пенни. — Он был химик по образованию, владелец сети химчисток. Никакой творческой жилки. Бритва Оккама, Квентин: гораздо вероятнее, что он описывал все как было.
— Значит, прекрасных дев спасать будем? — спросил Элиот.
— Возможно. Необязательно дев — мало ли кто нуждается в помощи. Нимфы, гномы, пегасы, да кто угодно. — Упорство Пенни, говорившего это под общий смех, прямо-таки трогало за душу. — А что? В книгах так и бывает.
Джош поставил перед Квентином малюсенькую стопку с чем-то прозрачным и очень крепким. Глоток фруктовой водки Квентин воспринял как элемент, которого всю жизнь недоставало его организму.
— В книгах, но не в реальной жизни. — Квентин пытался поймать какую-то очень важную, ускользавшую от него мысль. — В жизни мы не отправляемся совершать подвиги во имя добра, и хорошего конца тоже ждать не приходится. Мы с вами не в сказке, где кто-то все сочинил за нас. Реальный мир работает по-другому.
— Твой приземленный мир больше нам не указ, — подмигнул Джош.
— Не хочу превращать это в теологическую дискуссию, — добавил с большим достоинством Ричард, — но здесь со многим можно не согласиться.
— И если ты не веришь, что в этом мире есть бог, то в Филлори их целых два, — завершил Пенни.
— Это на свой безумный лад возвращает нас к разумному, в общем-то, вопросу, — напомнил Элиот. — Что мы будем делать, когда туда попадем?
— Поищем волшебный цветок, — предложил Джош. — Кто его понюхает, сразу станет счастливым, помните? Здесь за него дадут целый банк.
Дженет незаметно для других поймала взгляд Квентина, пошевелила бровями, поиграла языком. Он, не мигая, смотрел ей в глаза. Ей все это в кайф — рассорила их с Элис и радуется. В голове у него прокручивались кадры минувшей ночи — неужели всего сутки прошли? — кадры, которые милосердный ангел алкогольного беспамятства так и не стер. Секс с Дженет так отличался от секса с Элис. Запах, кожа, умелая техника — все было другое. Стыд и страх овладели им еще до оргазма, но он продержался.
А Элиот? Он правда не спал? Новая серия поляроидных снимков, идущих не по порядку: Дженет целует Элиота, орудует рукой у него между ног. Она в самом деле плакала или нет? Может, это он, Квентин, целовал Элиота? Ему живо помнилась чужая щетина, колющая щеку и губы.
О господи, устало подумал он. Чего только не случается в жизни.
Он определенно достиг границ своего Кайфа с большой буквы. Отдача мизерная, а цена будь здоров. Перед ним только теперь начали вырисовываться другие, не менее важные перспективы. Бедная Элис. Требуется власяница, пепел для посыпания главы, бич — какой-нибудь ритуал, могущий показать ей всю силу его раскаяния. Он на все готов, пусть только скажет, что делать.
Он запихал картинки обратно в голову, запил чудотворной водкой. В его усталом, побитом мозгу зарождалась идея.
— Поищем лучше Мартина Четуина, — внес свое предложение Ричард. — Как брат и сестры.
— Доставить бы оттуда что-нибудь для Фогга, для колледжа, — сказал Элиот. — Какой-нибудь артефакт.
— Собираешься в Филлори, чтобы принести учителю яблоко? — съехидничал Джош. — Обалдеть можно.
Элиот, как ни странно, не клюнул — ситуация на всех действовала по-разному.
— Можно поискать еще кое-кого: Странствующего Зверя, — вставил Квентин.
— Кого-кого? — Джош не был знатоком Пловера.
— Из «Службы времени». Помните? Неуловимый зверь, за которым охотится Хелен.
— А что с ним делать, когда поймаешь? Съесть?
— Не знаю. Он то ли показывает, где зарыты сокровища, то ли дарует тебе тайную мудрость — что-то такое. — Квентин подзабыл, почему этот зверь был так важен для Четуинов.
— В книгах ничего об этом не сказано, — уточнил Пенни. — Зверя не поймали, и больше Пловер о нем не упоминает. Это хорошая мысль, но я вот что подумал: может, нас там сделают королями и королевами? Как Четуинов.
Как же Квентин об этом сам не подумал? Ну конечно. Если Город реален, почему не может быть реальным все остальное? Они будут жить в замке Белый Шпиль, и Элис станет его королевой.
Господи, да он никак соглашается с Пенни. Опасный знак.
— Так… — Дженет тоже вдохновилась, и ее недремлющий ум мигом взвесил все плюсы и минусы. — А жениться между собой обязательно?
— Четуины не женились — хотя они братья-сестры, с другой стороны…
— Ну, не знаю, — сомневалась Анаис. — Та еще работа, быть королевой. Бюрократия там… административные функции.
— Все равно заманчиво. Подумай о привилегиях.
— Я вижу тут два больших «если», — заметил Элиот. — Если книги не врут и если троны сейчас свободны. Кроме того, нас восемь, а тронов всего четыре — вот уже четверо лишних.
— Знаете, что нам понадобится? — сказала Анаис. — Боевая магия. Оборонительная и наступательная. Если что, будем бороться.
— Это нелегально, детка, сама знаешь, — юмористически, но с некоторым уважением произнесла Дженет.
— Ну и пусть. — Анаис тряхнула белокурыми локонами. — Мы понятия не имеем, с чем можем встретиться. Надо быть наготове. Если только наши мужчины не владеют мечом… Alors,  — усмехнулась она, не услышав ответа.
— А что, у вас там обучают таким вещам? — осведомился испуганный Джош.
— Мы, европейцы, не такие пуритане, как вы у себя в Америке.
— В Филлори боевая магия не считается нелегальной, — подтвердил Пенни.
— И речи быть не может, — отрезал Ричард. — Вы хоть понимаете, во что ввязываетесь? Кто здесь, кроме меня, имел дело с Магической судебной палатой?
— Мы и так уже вляпались, Ричард, — сказал Элиот. — Думаешь, пуговицу твой суд разрешил бы? Если хочешь выйти из дела, сделай это прямо сейчас, но Анаис права, между прочим. Собираясь туда, надо иметь в руке что-то помимо члена.
— Мы могли бы получить разрешение на оружие, — неожиданно заявил Ричард. — Прецеденты были, и я знаю, как это оформить.
— Да ты что, — скривился Элиот. — Пистолеты? Филлори — первозданный мир. Ты что, «Звездный путь» не смотрел? Не знаешь, что такое Первая Директива? У нас есть шанс посетить мир, который никто еще не загадил. Вы хоть понимаете кто-нибудь, как это важно?
Квентин думал, что Элиот будет язвить и отпускать шуточки, но филлорийский проект пока не вызвал ни одного иронического замечания с его стороны. Даже не вспомнить, когда он в последний раз проявлял такой откровенный энтузиазм — и как хорошо, что еще не все на свете ему безразлично.
— Пенни оружие точно нельзя давать, — твердо сказала Дженет.
— Анаис права, — повторил Элиот. — Отработаем на всякий случай базовые бойцовские чары. В пределах разумного, просто чтобы иметь пару козырей про запас. Не такие уж мы безоружные: на спинах у нас сидят какодемоны, а самое главное — это пуговица.
— И члены в руках, — хихикнула Анаис.

На другой день Ричард, Элиот, Дженет и Анаис поехали в Буффало за снаряжением: Дженет, как жительница Лос-Анджелеса, единственная из всех имела водительские права. Оставшимся полагалось заниматься боевой магией. Однако Элис все еще не желала разговаривать с Квентином — он постучался к ней утром, но не дождался ответа, — а Джошу недоставало способностей, поэтому чары разучивали только Элис и Пенни.
Весь обеденный стол завалили книгами из трейлера Пенни и вычерченными на оберточной бумаге графиками. Эти двое, самые большие зубрилы в группе, изъяснялись исключительно на профессиональном жаргоне. Пенни усердно строчил, покрывая древними символами один лист за другим, Элис стояла у него за плечом и вносила поправки. В этом начальном этапе не было ничего запредельно трудного, но недозволенные чары приходилось откапывать из-под спуда с самых азов.
Квентина, наблюдавшего за ними, снедала ревность. Слава богу, что это Пенни — будь на его месте кто-то другой, Квентин совсем бы извелся. Они с Джошем в это время пили пиво, жевали вкусное и смотрели кабельные каналы на плоском экране размером с бильярдный стол. В Брекбиллсе и манхэттенской квартире телевизоров не было, и Квентин наслаждался вкусом экзотического запретного плода.
Часов в пять Элиот позвал их смотреть звездное шоу Пенни.
— Как там Буффало?
— Как видение апокалипсиса. Охотничьи ножи купили. И парки.
Втроем с Элиотом они вышли на задний двор. Видя его счастливым, взволнованным и умеренно трезвым, Квентин укреплялся в мнении, что они на верном пути, что все сломанное еще можно наладить. По дороге он вытащил из шкафа шарф и русскую шапку-ушанку.
Красное угрюмое солнце садилось за Адирондакские горы. Все собрались на газоне, полого сходящем к голым декоративным липам. Пенни смотрел из-под руки на деревья, Элис большими шагами отмеривала расстояние. Трусцой подбежав к Пенни, она пошепталась с ним и возобновила свое занятие. Дженет, стоящая рядом с Ричардом, выглядела прелестно в розовой парке и вязаной шапочке.
— Всем отойти подальше! — закричал Пенни.
— Куда уж дальше-то. — Джош, сидя на полуразрушенной мраморной балюстраде, которую непонятно зачем втюхал сюда дизайнер, хлебнул шнапса и передал Элиоту бутылку.
— Тогда оставайтесь на месте. Алле-оп!
Элис, как ассистентка фокусника, поставила пустую винную бутылку на карточный столик в дальнем конце газона и отошла.
Не сводя глаз с бутылки, Пенни выговорил цепочку односложных слов, взмахнул рукой, и в цель полетели три серых предмета. Два пронеслись мимо, но третий начисто срезал с бутылки горлышко.
— Волшебные снаряды, — с ухмылкой объявил Пенни под скупые аплодисменты.
— Ни фига себе! — заорал Джош. — Прямо из «Подземелий и драконов»!
— Мы исходили из приведенных там заклинаний, — подтвердил Пенни. — В этих книжках много полезного.
Это же темная магия, думал Квентин — почему все молчат? Видит бог, он не пуританин, но эти чары предназначены для нанесения ран. Их группа перешла уже все мыслимые границы. Будет совсем скверно, если им придется метать эти снаряды на самом деле.
— Надеюсь, они нам все-таки не понадобятся, — сказал он вслух.
— Да брось, Квентин. Мы ж не нарываемся — надо просто быть готовым на всякий случай. — Джоша переполняли эмоции. — «Подземелья и драконы», так твою мать!
Элис убрала столик — теперь между Пенни и липами не было ничего. Солнце почти закатилось. У всех прохудились носы и покраснели уши, но Пенни, точно не чувствуя холода, стоял в той же майке и спортивных штанах. Квентин успел привыкнуть к фоновому шуму Манхэттена, и в Брекбиллсе тоже кто-то вечно орал, что-то падало, сдувалось и надувалось. Здесь, не считая сварливых жалоб ветра, наблюдался полный звуковой вакуум. Мир перевели на немой режим.
Квентин опустил и завязал уши меховой шапки.
— Если не получится… — начал Пенни.
— Давай уже, холодно! — перебила Дженет.
Пенни присел на одно колено, плюнул и замахнулся сразу двумя руками, что совсем не вязалось с его обычно сдержанным стилем. Когда в его сложенных ладонях загорелся лиловый свет, сделавший видимыми фаланговые косточки пальцев, Пенни выкрикнул что-то и сделал бросок.
Плотная оранжевая искра, выскочив из его пальцев, полетела над самой травой. Сначала она казалась до смешного безобидной, наподобие светлячка, но потом стала расти и превратилась в заряд величиной с пляжный мяч. Огненная сфера плыла, медленно вращаясь и населяя лужайку тенями. Квентин ощутил на лице ее жар. Липа, в которую она угодила, вспыхнула разом. Огонь взвился до небес и погас.
— Огненный шар, — без надобности объявил Пенни.
Дерево продолжало пылать, искры летели высоко в вечернее небо. Дженет вопила, прыгала и хлопала, как лидер группы поддержки. Пенни с легкой улыбкой отвесил сценический поклон.

Они прожили на ферме несколько дней — бездельничали, жарили что-то на заднем дворе, выпили все хорошие вина, перерыли все диски, принимали ванны и не мыли их за собой. После всей спешки и лихорадочной подготовки они просто тянули время, ожидая чего-то, что подтолкнуло бы их. Волнение скрывало ужас, который испытывали все как один. Квентин, думая о счастье, которое ждет его в Филлори, чувствовал себя почти недостойным его. Неготовым. Эмбер и Амбер никогда бы не позвали в свой мир такого, как он.
Элис выработала в себе шестое чувство и скрывалась, как только он оказывался рядом. Иногда он видел ее в окно или засекал ее поднимающиеся по лестнице ноги. Словно игра, в которой другие тоже участвовали. Когда ему все-таки случалось ее подловить — на кухне, где она болтала с Джошем, сидя на стойке, или в столовой, где она корпела над книжками с Пенни, — он не осмеливался войти. Это значило бы играть против правил. Видеть ее, такую близкую и в то же время далекую, было все равно что заглядывать в дверь иной вселенной, тропического рая, где он жил раньше и откуда его изгнали. Каждый вечер он оставлял под дверью ее спальни цветы.
О том, что происходило наверху, он мог вообще не узнать — хотя в этом случае вся группа, пожалуй, застряла бы здесь навеки. Как-то ночью он засиделся за картами с Джошем и Элиотом. Любая карточная игра между магами очень быстро переходила в состязание на то, кто лучше смошенничает, и на каждой сдаче против парочки флэшей выходили четыре туза. Квентину понемножку делалось легче. Они пили граппу. Тугой узел стыда и раскаяния, завязавшийся в нем после той ночи, потихоньку развязывался — во всяком случае, заживал. Ситуация уже не казалась ему такой безысходной. У них с Элис было столько хорошего — неужели они не смогут это преодолеть?
Пора уже, наверно, поговорить с ней, сделать так, чтобы она поняла. Он знает, что она хотела бы этого. Он очень виноват, но пора уже двигаться дальше. Что и требовалось доказать. Выстроить какую-то перспективу. Она, возможно, только и ждет, чтобы он ей это сказал. Извинившись, он пошел к лестнице.
— Кью! Кью! Кью! — дружно заорали вслед Джош и Элиот.
Он остановился, немного не дойдя до верхнего этажа. Звук, который издавала Элис во время секса, был ему хорошо знаком, и его отуманенный спиртным мозг боролся с загадкой: звук тот же, а он, Квентин, сейчас не с ней. Не может быть. Это какой-нибудь обман слуха. Он смотрел на оранжевую лестничную дорожку, и перед глазами плясали пятна. Кровь шипела и превращалась в кислоту, как на уроке химии, кислота бежала по жилам и прожигала мозг. Потом она, как смертоносный тромб, добралась до сердца и раскалила его добела.
Она там с Пенни или Ричардом, не иначе. Джош и Элиот внизу, да они и не устроили бы ему такую подлянку. На негнущихся ногах он спустился обратно, дошел до комнаты Ричарда, открыл пинком дверь, врубил свет. Одинокий Ричард в дурацкой викторианской ночной рубашке сел в кровати и заморгал. Квентин выключил свет и захлопнул дверь.
— Что происходит? — осведомилась Дженет, выйдя из спальни в пижаме.
Он грубо отпихнул ее в сторону.
— Эй, потише! — завопила она. — Больно же!
Больно? Что она знает о боли? Он включил свет в комнате Пенни — кровать пуста. Он швырнул лампу об пол. Она погасла. Квентин испытывал такое впервые: гнев наполнял его сверхъестественной силой. Сейчас он был способен буквально на все — ну, почти. Он хотел содрать шторы, но они не поддались, даже когда он на них повис. Тогда он открыл окно и выкинул в него всю постель. Неплохо, но маловато. Он раздавил каблуком будильник и начал скидывать книги с полок.
Книг у Пенни полно — так сразу все и не скинешь. Ничего: у него вся ночь впереди, и энергии тоже хоть отбавляй. Даже спать неохота, как будто наглотался чего. Теперь, правда, стало трудней, потому что Джош и Ричард его держат за руки. Квентин брыкался, как ребенок в припадке бешенства, но они выволокли его в коридор.
Глупо как. Напрашивается само собой: он трахнул Дженет, она трахает Пенни. Квиты, можно сказать. Но он же напился тогда! Не сознавал, что делает! Как это можно сравнивать? Да еще с Пенни. Господи. Лучше бы это был Джош.
Квентина затолкали в гостиную с бутылкой траппы и пачкой DVD — авось вырубится. Джош, оставшийся проследить, чтобы Квентин в таком состоянии не прибегал к магии, быстро задремал, прижавшись круглой щекой к диванному подлокотнику, но у него и в мыслях не было спать. Он падал куда-то, словно от экстази отходил. Как фигурка из мультика, падающая с высокого дома. Пэме, пролетел сквозь оконный навес. Пэме, пробуравил другой и третий. Какой-нибудь определенно подкинет его обратно вверх или примет, как в колыбель, но пока ничего такого не происходит. Все вниз и вниз. Хлопнуться бы уже на тротуар, что ли — но нет, он продолжает падать сквозь очередные навесы, все глубже и глубже в боль. Черепахи до самого низа.
С дисками он возиться не стал — просто переключал каналы на огромном телевизоре и прихлебывал из бутылки. Заря окрасила горизонт, как та самая кислотная кровь. Свое надорванное сердце, из которого она сочилась и до которого никому не было дела, Квентин ощущал как прогнивший контейнер с токсичными отходами; яд проникает в грунтовые воды и вот-вот отравит кучу ни в чем не повинных детей.
Уснуть ему так и не довелось. Он ждал сколько мог, но мысль, осенившая его на рассвете, была слишком хороша, чтобы не поделиться ею с другими. Квентин, как ребенок в рождественское утро, не мог дождаться, когда наконец встанут взрослые. Санта побывал здесь и все устроил. В полвосьмого, не протрезвев толком, Квентин начал носиться по коридорам и колотить в двери. Дверь Элис он распахнул настежь, какого черта. Зрелище белой пухлой задницы Пенни, без которого он бы вполне обошелся, заставило его сморщиться, но не заткнуло.
— Эй, народ! Подъем! Живенько! Встали все! Был один паренек в старину по имени Дэйв-о! — Теперь он сам был капитаном группы поддержки: махал помпонами, и скакал, и делал шпагаты, и орал во всю глотку: — Мы! Отправляемся! В Фил! Ло! Рииии!

КНИГА III

ФИЛЛОРИ

С рюкзаками за спиной они стали в кружок посреди гостиной, взялись за руки. Точно вечеринка в общежитии: на очереди прием кислоты, пение хором, установка какого-нибудь идиотского кампусного рекорда. Анаис подскакивала на месте, несмотря на тяжелый рюкзак. Ночная драма на ней не отразилась совсем — она единственная из всего круга выглядела счастливой.
Группа, как ни странно, уступила приставаниям Квентина. Он не оставлял их в покое и наконец достал. С одной стороны, их немного пугал этот маньяк с диким взором, с другой — уходить действительно было пора; все только и ждали, когда кто-нибудь, даже такой пьяный и ненормальный, как Квентин, объявит точное время.
А я ведь думал, что этот день, если он настанет, будет счастливейшим в моей жизни, философски констатировал Квентин. Каких только штук не выделывает с нами судьба.
Не испытав долгожданного счастья, он неожиданно испытал чувство освобождения. Стыд больше не мучил его. Это было простое, чистое чувство, без оговорок и нехороших предчувствий. Элис перестала быть гипсовой святой, и было не так уж трудно смотреть ей в глаза, стоя напротив нее в кругу. Что там в них, уж не смущение ли? Может, и до нее дошло, что такое угрызения совести. Оба они теперь замарались.
Все утро они укладывали то, что было в общем-то уже собрано, придираясь к тем, кто застревал в ванной или зачем-то выходил на лужайку. Теперь, собравшись наконец вместе, все переминались с ноги на ногу и спрашивали:
— Ну что, порядок?
— Все в норме?
— Пошли тогда?
— Пошли!
— Двинули!
Потом Пенни, должно быть, взялся за пуговицу, потому что все очутились в чистой, холодной воде.

Квентин вылез из фонтана первым, хотя рюкзак сильно мешал. Он вроде бы протрезвел, но был все еще зол, зол, зол, и жалость к себе наполняла его до краев. Ну и пусть себе. Он не хотел ни к кому прикасаться и не хотел, чтобы кто-то прикасался к нему, но тишина и покой Нигделандии понемногу проникали в него. Прилечь бы прямо здесь, на камнях, всего на минуту — может, он и заснул бы.
В фонтане плавал дорогой персидский ковер, на котором они стояли перед отбытием. Может, пуговица приняла его за предмет их одежды? Никогда не угадаешь, как сработает эта техника.
Путешественники, один за другим, брели по воде, переваливали мешки за парапет и сами перелезали следом. Белую как мел Дженет с блуждающими зрачками поддерживали с двух сторон Джош и Элиот.
— Что-то я… — бормотала она, тряся головой. — Непонятно…
Когда ее вытащили из воды, она, не устояв на ногах, плюхнулась на четвереньки и повалилась на бок. Квентину уже случалось видеть ее в довольно беспомощном состоянии, но это было что-то другое.
— Может, меня вырвет сейчас, не знаю, — проговорила она.
— По-моему, у нее аллергическая реакция. На Город, — сказала без особого сочувствия Элис.
— А другие как? — Элиот принимал на себя командование. — Вроде в порядке. Быстренько переходим ко второй фазе.
— Я тоже в порядке, только отдохнуть дайте. — Дженет глотала воздух как рыба. — Неужели я одна это чувствую?
Анаис сострадательно опустилась на колени подле нее, Элис стояла с непроницаемым видом, остальным было не до того.
— Интересно, что это с ней, — сказал Пенни.
— Ты, засранец. — Квентин, больше не стесняясь, щелкнул пальцами у него перед носом. — Не видишь, ей плохо? Вторая фаза, засранец. Пошли.
Он надеялся на небольшой матч-реванш, но Пенни только окинул его испытующим взглядом и отвернулся. Показывает, что он выше этого. Великодушного победителя из себя корчит. Встряхнув баллончик с оранжевой краской, Пенни обвел фонтан крестиками и пошел к так называемому дворцу, белому палаццо на ближней стороне площади. Они давно знали, куда надо идти: Пловер ясно и недвусмысленно описал весь маршрут. Четуины прошли три площади на стороне дворца, повернули налево, пересекли еще одну и пришли к фонтану, ведущему в Филлори. Вся группа, хлюпая мокрой обувью, потянулась следом; Дженет обнимала за плечи Элиота и Квентина.
Они перешли мостик над узким каналом. Город напоминал Квентину увеличенное во много раз поле для вельтерса. Может, в этой игре нашли отражение туманные слухи о Нигделандии, просочившиеся на Землю?
Аккуратная площадь, цель их пути, была меньше стартовой. Над ней высились каменные чертоги, похожие на мэрию старого французского городка. Остановившиеся часы на фасаде показывали то ли полдень, то ли полночь. Дождь усиливался. В круглом фонтане горбился Атлас, придавленный бронзовым шаром.
— Ладно! — громче, чем надо, воскликнул Пенни. Тоже мне властелин колец. Нервничаешь, любовничек. — Это тот самый, из книги. Пойду посмотрю, как водичка.
— Тебе что, барабанная дробь нужна? — процедила сквозь зубы Дженет. — Дуй!
Пенни, держа в кулаке белую пуговицу, влез на парапет и ступил в темную воду, инстинктивно зажав рукой нос. В следующий момент вода его поглотила.
В полной тишине слышались только хриплое дыхание Дженет и плеск фонтана. Через минуту Пенни, отплевываясь, всплыл на поверхность.
— Есть! Работает! Там тепло, настоящее лето.
— Это точно Филлори? — спросил Джош.
— Не знаю. — Пенни по-собачьи подгреб к парапету. — Густой лес без признаков обитания.
— Годится, — сказал Элиот. — Пошли.
— Я в порядке, — заверила Дженет.
— Ты не в порядке, но делать нечего.
Ричард выкидывал из рюкзаков новенькие парки, шапки и носки с подогревом.
— Садимся на бортик, — скомандовал он через плечо. — Ноги в воду. Держимся за руки.
Квентин хотел съехидничать, но как-то не придумал ничего подходящего. В парапет были вделаны тяжелые чугунные кольца, окрасившие ржавчиной камень. Квентин погрузил ноги в чернильную воду — плотностью она уступала реальной и по консистенции скорее напоминала спирт. Ботинок под ней почти не было видно.
Крошечная часть разума говорила ему, что он действует бесконтрольно, но у руля сейчас стояла не эта часть. Во всем, что говорилось вокруг, ему слышался язвительный намек на Элис и Пенни. Атлас ухмылялся ему в лицо. Квентин закрыл глаза. От недосыпа казалось, что на плечах у него не голова, а нечто большое и расплывчатое наподобие облака, и облако это уплывало куда-то. Может, он отключится прямо сейчас? Ох, хорошо бы. Пусть мертвая точка в его мозгу разрастается, дает метастазы и гасит все причиняющие боль мысли.
— Бронежилеты? — говорил Элиот. — Анаис, ты эти книжки вообще читала? Мы не в бой идем — скорее уж говорящий зайчик угостит нас лепешками.
— Ну что, все готовы? — справился Пенни.
Все восемь расселись по краю фонтана, взялись за руки, приготовились нырнуть. Дженет с открытой белой шеей обморочно поникла на плече Элиота. Джош справа с беспокойством смотрел на Квентина, сжимая его пальцы в своей ручище.
— Все путем, друг, — прошептал он. — Держись.
Все напоследок оглянулись вокруг, встретились глазами, ощутили легкую дрожь. Элиот процитировал Теннисонова «Улисса» насчет поиска новых миров и отплытия в край заката. Кто-то весело завопил — не иначе Анаис, вопль отдавал французской фонетикой. Квентин молчал и по сторонам не смотрел. Упершись взглядом в колени, он встречал каждую секунду как незваного гостя. По сигналу Пенни все ухнули в фонтан не совсем синхронно, но близко к тому — Басби Беркли был бы доволен. Даже Дженет упала более-менее правильно.
Они погружались — так всегда бывает, когда перемещаешься из Нигделандии в другой мир. Спускались как на парашютах, только гораздо быстрее: что-то среднее между парашютом и свободным падением, но без ветра. Под ними до самого горизонта раскинулся кудрявый, явно доиндустриальный лес; к северу от него, судя по бледному солнцу на белом небе, лежали луга. Еще немного, и земля ринулась им навстречу.
Квентин инстинктивно согнул колени, но удара не ощутил. Они приземлились мягко, без каких-либо ощущений — не на поляну, а в неглубокий овраг, заваленный хворостом и палой листвой. Квентин упирался одной рукой в его покатую стенку. Сквозь кроны над головой едва пробивался свет. Чирикнула и смолкла какая-то птица. Вокруг висела густая, вязкая тишина.
Их, как новичков-парашютистов, несколько раскидало, но все были в пределах видимости. Ричард и Пенни выбирались из огромного сухого куста, Элис и Анаис сидели на здоровенном стволе, рухнувшем поперек оврага, — как будто великанский ребенок, играя в куклы, заботливо поместил их туда. Дженет глубоко дышала, сидя прямо на земле и держась за свои колени. Ее лицо вновь обретало краски.
Этот неухоженный лес никто не вырубал, не прореживал — живущие в нем деревья были предоставлены сами себе.
— Пенни! — Джош стоял на краю оврага и смотрел на них сверху вниз, до нелепости цивильный в своем пиджаке и хорошей рубашке без галстука — хотя все это, само собой, было мокрое. — Что за хрен, Пенни? Тут холодно!
И правда. Мокрая одежда на глазах леденела, дыхание превращалось в пар. С белого неба сеялся легкий снег, земля под ногами промерзла. Здесь стояла зима.
— Ничего не пойму, — нахмурился Пенни. — Секунду назад было жаркое лето.
— Помогите слезть, а? — воззвала Анаис с насеста. Джош галантно снял ее, держа за тонкую талию; она тихонечко взвизгнула.
— Думаю, что после Пенни здесь могло пройти полгода по филлорийскому времени, — сказала Элис. — Или все шестьдесят лет. В книгах всегда так — нельзя предсказать, в какой сезон попадешь.
— Я предсказываю, что через пять минут титьки себе отморожу, — отозвалась Дженет. — Смотайтесь кто-нибудь обратно за куртками.
Обратно единогласно послали Пенни, но Элиот перехватил его руку в последний момент, не дав прикоснуться к пуговице. Если временные потоки Филлори и Нигделандии движутся с разной скоростью, как можно спокойнее объяснил он, то они, дожидаясь тут Пенни с теплой одежкой, замерзнут или помрут от старости. Возвращаться, так вместе.
— Забудьте, — сказала все еще зеленоватая Дженет. — Я туда не хочу. Лучше уж титьки отморозить, чем все кишки выблевать.
С ней никто не спорил. Никому не хотелось так быстро возвращаться назад из Филлори, или куда они там попали — оглядеться бы хоть для начала. Пенни обошел всех с сушильными чарами.
— Я, кажется, вижу выход, — сказала Элис, все еще сидя на дереве. Снег успел припорошить ее волосы. — Овраг дальше переходит в тропу, идущую через лес. И еще кое-что вижу — посмотрите-ка лучше сами.
Все, скинув рюкзаки, поочередно проползли под стволом на ту сторону. Руки и колени утопали в мерзлой листве. Элиот передал им поклажу и тоже пролез. Пенни ринулся снимать Элис, но она соскочила сама, приземлившись на четвереньки. А она, кажется, не в восторге от ночного-то приключения, отметил про себя Квентин.
У тропы стоял небольшой дубок — кора темно-серая, почти черная, на кривых ветках почти не осталось листьев. В ствол на высоте человеческого роста, словно дерево так и выросло, был вделан круглый тикающий часовой циферблат около фута диаметром.
Все поочередно вылезли из оврага, чтобы поглядеть на одно из заколдованных Часовщицей деревьев.
Квентин потрогал вросший в кору серебряный ободок, провел по его окружности пальцем. Твердый, холодный, реальный. Сомнений больше не осталось: он в Филлори.
Теперь все наладится. Пока непонятно как, но наладится обязательно. Должно. Квентин не сдержал слез — может, потому, что не выспался. Вопреки всем своим желаниям и инстинктам он упал на колени, зарылся лицом в опавшие листья. Из груди вырвался всхлип. Кто-то — он так и не узнал кто, не Элис — положил руку ему на плечо. Все будет хорошо. Его возьмут, почистят как следует, избавят от бед, сделают счастливым и цельным. Как все могло так испортиться? Почему они с Элис наделали таких глупостей? Ничего, теперь это уже не так важно. Начинается жизнь, которую он столько лет дожидался. Это Филлори.
А ведь Ричард прав, стукнуло ему в голову. Надо найти Мартина Четуина, если он каким-то образом еще жив. Это ключ ко всему. Раз уж они здесь, просто так сдаваться нельзя. Надо как-нибудь разгадать секрет, позволяющий остаться здесь навсегда.
Сконфуженный Квентин встал и вытер рукавом слезы.
— Ну-с, полагаю, все ясно, — нарушил молчание Джош. — Мы в Филлори.
— Эти деревья наставила Часовщица, — заметил, хлюпая носом, Квентин. — Может, она до сих пор где-то здесь.
— Я думала, с ней покончено, — сказала Дженет.
— Мы могли попасть в более ранний период, — предположила Элис. — Как в «Службе времени».
Друг на друга они не смотрели все трое.
— Может, их просто оставили расти и после того, как избавились от нее. Помните, они видели одно такое дерево в «Блуждающей дюне».
— Ее я так и не осилил, — признался Джош.
— Слушайте, а если перетащить эту штуку в Брекбиллс? — предложил Элиот. — Вот будет Фоггу подарочек.
Эту идею никто не поддержал. Джош наставил на Элиота оба указательных пальца и произнес одними губами: душ. 
— Интересно, правильное ли время они показывают, — сказал Ричард.
Квентин мог бы весь день смотреть на часовой дуб, но холод не способствовал созерцанию. Девушки тронулись с места первыми, и все побрели по тропе в глубь Филлори, оглушительно шурша листьями.
Разговор не завязывался. Они и раньше, при всей скрупулезности практических сборов, почти не говорили о целях своего путешествия, а теперь необходимость в этом и вовсе отпала. Раз это Филлори, незачем искать приключений — приключение само их найдет. Вот сейчас из леса появится что-то чудесное, ждали они на каждом шагу, но ничего как-то не появлялось. Можно было даже разочароваться, если не считать это подготовкой к чему-то действительно потрясающему. В подлеске виднелись какие-то развалины, и деревья вокруг не проявили признаков разума, даже когда Пенни, как заправский исследователь, официально представился им. Птицы, порой чирикавшие и перелетавшие где-то вверху, тоже не давали советов путникам. При всем при том лес, до мельчайших деталей, казался необычайно четким и исполненным смысла, точно и впрямь состоял из букв и слов, написанных географическими волшебными символами.
Когда Ричард достал компас, оказалось, что стрелка пробила картонный футляр — как будто магнитный полюс Филлори помещался под землей, прямо у них под ногами. Ричард закинул компас в кусты. Дженет на ходу подпрыгивала, зажав руки под мышками. Джош строил планы издания порножурнала для разумных деревьев — называться он будет «Энтхаус».
Квентин то дышал на руки, то прятал их в рукава свитера. Он совсем протрезвел, и в сон его уже не клонило.
— В этом месте должен уже быть фавн, — произнес Джош. — Или драка на мечах.
Тропа тем временем сходила на нет, и ходьба требовала от них все больше усилий. Они стали сомневаться, тропа ли это была вообще — может быть, просто полоса редколесья; Пенни предположил, что деревья начинают заступать им дорогу. Так и не достигнув согласия, они дошли до ручья.
Широкий, мелкий, совершенно прозрачный, он весело журчал, точно радуясь путешествию по извилистому руслу. Все молча стояли на берегу. На камнях шапками лежал снег, тихие заводи успели покрыться льдом. Коряга, торчащая посередине, обросла готическими сосульками. Эта картина, в которой не было ничего сверхъестественного, временно удовлетворила их аппетит к чудесам. То, что этот ручеек протекал в Филлори и они его наблюдали, возможно, первыми из землян, делало его настоящим мерцающим чудом.
Прошла целая минута, прежде чем Квентин углядел над водой плечи и голову женщины.
— О господи, — попятился он. — Смотрите.
Она почти определенно была мертва. Темные мокрые волосы обледенели, синие глаза — она смотрела прямо на них — застыли и не мигали, кожа на обнаженных плечах приобрела перламутрово-серый оттенок. На вид ей было от силы шестнадцать лет. Ресницы побелели от инея.
— Она что?.. — начала и не договорила Элис.
— Эй! — окликнула Дженет. — Ты как, в порядке?
— Надо бы ее вытащить. — Квентин, сунувшись ближе к воде, поскользнулся и промочил ногу. Женщина так и не шелохнулась ни разу. — Нужна веревка — где-то в рюкзаке она есть.
Ручей не казался таким глубоким, чтобы она могла стоять во весь рост. А вдруг — вот ужас-то — ее тело расчленили и бросили в воду? Веревка, блин. Он маг или кто? Квентин бросил копаться в рюкзаке и приступил к простым кинетическим чарам.
Пальцы стали теплеть. Он ощутил вес вытягиваемого из воды тела. Хорошо было снова заняться магией, хорошо убедиться, что он еще способен сосредоточиться, несмотря ни на что. Начав, он сразу понял, что Условия здесь сильно запутаны — другие звезды, другие моря, все другое. Слава богу, хоть чары простые, вот только грамматику он подзабыл. Элис вполголоса поправляла. Женщина поднималась из воды — целая, слава тебе господи, нагая и стройная, с маленькой девичьей грудью. Ногти и соски у нее были бледно-лиловые. Почувствовав действие магии, она содрогнулась, глаза ее ожили. Поднявшись над водой вся, за исключением пальцев ног, она вскинула руку и остановила чары.
— Я наяда и не могу покинуть ручей, — голосом девочки-подростка сказала она, отыскав взглядом Квентина. — А маг из тебя неважный.
Только теперь Квентин разглядел перепонки у нее между пальцами. Пенни плюхнулся на колени в снег, склонил голову.
— Мы смиренно просим прощения.
— Вот же придурок! — сценическим шепотом прокомментировал Джош.
Нимфа, по которой струилась вода, перевела взгляд на Пенни.
— Хороша ли я, человек? Мне холодно. Не хочешь согреть меня своим теплым телом?
Пенни побагровел.
— Мы готовы исполнить любое твое поручение…
— Мы земляне, — пришла ему на выручку Дженет. — Нет ли поблизости города? Может быть, замок Белый Шпиль где-то здесь?
— …только прикажи, — завершил Пенни.
— Ты служишь овнам? — спросила Элис.
— Я не признаю ложных богов, человечица. И богинь тоже. Я служу реке, а река служит мне.
— Есть здесь другие люди? — вступила в разговор Анаис. — Такие, как мы?
— Такие, как вы? — Дерзкая улыбка наяды на миг обнажила острые зубы и голубой язычок. — Нет, таких больше нет. Вы ведь прокляты.
Квентин почувствовал, что его чары рухнули: наяда отменила их непонятным для него образом, без слов и без жестов. Миг спустя она нырнула, мелькнув перламутровыми ягодицами, и скрылась в темной, такой мелкой на вид воде.
— Боюсь я за вас, человеческие дети, — сказала она, снова высунув голову. — Это не ваша война.
— Мы не дети, — отрезала Дженет, а Квентин спросил:
— Что за война?
Сиреневые губы вновь расплылись в улыбке, показав щучьи зубы.
— Это дар реки, — сказала нимфа, держа что-то в перепончатом кулаке. — Воспользуйтесь им, когда вся надежда будет потеряна.
Квентин, поймав одной рукой брошенный ею предмет, испытал несоразмерно большое облегчение. Словил-таки — вот что значит жонглерская выучка. Наяда исчезла окончательно, оставив их наедине с говорливым ручьем.
Трофеем Квентина оказался маленький рог из слоновой кости, оправленный в серебро.
— О’кей! — крикнул Джош, потирая руки. — Ясно, что это уже не Канзас.
Все разглядывали рог. Квентин передал его Элиоту. Тот повертел его, заглянул в оба отверстия и сказал:
— Ничего не чувствую. Нормальный сувенир — такие в аэропортах продаются.
— Чувствовать необязательно, — ревниво заявил Пенни, пряча рог в свой рюкзак.
— Надо было спросить ее, Филлори это или что-то другое, — тихо вставила Элис.
— Конечно, Филлори, — сказал Пенни.
— Хотелось бы точно знать. Как и то, почему мы прокляты.
— Да еще война эта, — сдвинул тяжелые брови Ричард. — Возникает много вопросов.
— И мне не понравились ее зубы, — добавила Элис.
— Господи, — застонал Джош. — Мы только что видели речную нимфу, народ! Круто же! Само собой, это Филлори, мать-перемать!
Он потряс за плечи Квентина, толкнул грудью Ричарда.
— Озабоченная была нимфа, надо сказать, — заметила Дженет.
— Если она вместо фавна, то я не против, — заржал Джош и получил от Анаис тумака.
— Ты говоришь о девушке Пенни, — одернула его Дженет. — Прояви уважение.
Напряжение уступило место веселому трепу. Материальна она или нет? Может, она растворяется, когда ныряет в ручей — как иначе она умещается под водой на такой мелкоте? Как она умудрилась отменить чары Квентина? Какова ее функция в магической экосистеме? А рог… Элис уже листала свою истрепанную филлорийскую серию — кажется, Мартин в первой книге тоже нашел какой-то волшебный рог.
Постепенно они стали осознавать, что провели уже сорок пять минут на морозе в одних только джинсах и свитерах. Даже Дженет признала, что пора бы вернуться в Город. Элиот собрал всех в кружок, и они взялись за руки, хихикая и переглядываясь, как заговорщики. Если между некоторыми из них не все ладно, общему делу это мешать не должно. То, что происходит здесь, слишком важно. Они всю свою жизнь искали эту волшебную дверь, эту тропу в тайный сад. Их мечта только начинает сбываться — то ли еще ждет впереди.
Снегопад стал гуще. В наставшей тишине они впервые услышали этот звук: сухое, ритмичное тиканье. Журчание ручья заглушало его, но он делался все громче и все отчетливей. Вне контекста трудно было определить, что это.
— Часы. Часы тикают, — первой смекнула Элис и добавила в панике: — Часовщица!
Пенни искал и не находил пуговицу. «Тик-так» все усиливалось, как будто чье-то чудовищное сердце билось прямо над ними — невозможно было понять, с какой стороны идет звук. Еще миг, и угроза миновала: они всплывали наверх в чистой холодной воде.

Времени на этот раз не теряли. Собрали теплые вещи — Дженет, не участвуя в этом, лежала на плитах и занималась дыхательной йогой, — сели на край фонтана, взялись за руки. Дженет нашла в себе силы пошутить насчет Аниты Экберг из «Сладкой жизни», и все разом нырнули.
Фонтан снова вывел их в Филлори, на берег ручья, но вместо зимы здесь стояла ранняя осень, в воздухе висела легкая дымка, и температура доходила градусов до семидесяти. Деревья, пять минут назад голые, вовсю шелестели листвой, как при смене кадра в кино. Один золотой листок, подхваченный воздушной струей, парил высоко в сером небе. Трава еще не просохла от недавнего ливня. Путешественники со своими парками и шерстяными перчатками чувствовали себя как полные дураки.
— Опять оделся не к месту. — Элиот с отвращением швырнул куртку наземь. — Всю жизнь только это и делаю.
Зимнюю одежду решили оставить прямо здесь, на траве — лучшего выхода никто не придумал. Не тащиться же с ней в Нигделандию: вернешься, а тут снова зима. Что-то заедает в здешней системе, но ничего, теперь они застрахованы. Фляжки наполнили водой из ручья.
Ярдах в пятидесяти ниже над ручьем висел чугунный кружевной мост. Квентин был уверен, что раньше его здесь не было, Ричард утверждал, что они его просто не видели за снежными ветками. Наяда не появлялась. Сколько же времени прошло с тех пор, как они покинули этот берег? Времена года в Филлори могут длиться лет сто. Может, они вернулись назад во времени и начинают какое-то новое приключение?

За мостом через лес потянулась дорога — вся в листьях и хвое, но на этот уж раз настоящая, специально проложенная. Путешественники, ободренные хорошей погодой и постоянным притоком адреналина, показывали хорошее время. Все, началось: фальстартов больше не будет. Может, Филлори под силу стереть даже то, что случилось ночью — Квентин надеялся, что под силу. Здесь может быть что угодно. Бурый олень вышел из леса и некоторое время шагал впереди, глядя на них через плечо удивительно умными, как все согласились, глазами — но если он умел говорить, то к ним обратиться не соизволил. Выдвигались предположения, что он, будучи посланцем Эмбера и Амбера, ведет их куда-то, но скоро он скакнул прочь, как самый обыкновенный олень.
Джош колдовским путем распрямил локоны Анаис. Она рассердилась, но источник чар определить не смогла. Дженет, держа за руки Элиота и Квентина, шла вприпрыжку и пела «Дорогу из желтого кирпича». А Элиот-то, кажется, за весь день ни разу не выпил — где это видано!
Похоже было, что этот лес никогда не кончится. Солнце выглянуло, бросив между стволами пыльные косые лучи, и спряталось снова.
— Все правильно. Я так чувствую. Быть здесь — наше предназначение.
Дженет возвела очи к небу.
— А у тебя, Кью, нет такого же чувства?
Квентин неожиданно для себя сгреб Пенни за поношенную футболку и дернул. Тот весил больше, чем он рассчитывал, но Квентин все-таки своротил его в сторону и стукнул головой о сырую сосну.
— Не разговаривай со мной, понял? Не обращайся ко мне.
— Я не хочу с тобой драться, — заявил Пенни. — Часовщице только это и нужно.
— Ты не слышал, что я сказал? — Квентин опять приложил Пенни башкой о ствол, теперь уж как следует. Кто-то в испуге окликнул его. — Не дошло до тебя, жирдяй потрахучий? Неясно я выразился?
Он ушел, не дожидаясь ответа. Надо срочно подраться, иначе плохи его дела. Филлори должно предоставить ему такой случай.
Новизна реального, физического пребывания в волшебном мире быстро изнашивалась. Нарастало раздражение, ощущение неудавшегося пикника. Джош, говоривший каждый раз, когда на ветку садилась птица:
— Ну, сейчас точно что-нибудь скажет, — сменил реплику и говорил пернатым: — Вали отсюда, паршивка.
— Хорошо хоть, что Часовщицы не видно, — заметил Элиот.
— Если это вообще была она, — сказал Джош. — Ее ж прикончили в первой книжке, нет?
— Ну да, знаю. — Элиот набрал желудей и кидался ими в деревья. — Но все равно здесь что-то не то. Не понимаю, почему эта нимфа так отозвалась об Эмбере с Амбером. В книжках все с ними носились как ненормальные.
— Если война между овнами и Часовщицей продолжается до сих пор, надо немедленно найти Эмбера и Амбера, — сказала Элис.
— Ага, — притворно поддакнула Дженет. — Сей же час.
— Если мы нужны им, они нас сами найдут, — продекламировал Пенни. — Можно не сомневаться.
На это ему никто не ответил — всем становилось ясно, что встреча с наядой не прошла для Пенни даром. Он преобразился в персонаж тематического средневекового фестиваля.
— Осторожно! — завопил Ричард. Услышав в последний момент стук копыт по мягкой земле, они шарахнулись в стороны. Пара лошадей галопом промчала мимо наглухо запертую карету; на боку у нее мелькнул закрашенный черным герб.
Закутанный в черный плащ кучер придержал лошадей и остановил карету в сотне футов от путешественников.
— Тайна сгущается, — сухо промолвил Элиот.
Ну что ж, самое время чему-то произойти наконец. Квентин, Дженет и Анаис, соперничая за роль героя, движущего сюжет, храбро устремились к карете. На подходе Квентин, честно собиравшийся постучать в закрытое ставнем окошко, все же притормозил. Девушки сделали то же самое — очень уж похоронный вид был у этого экипажа.
— Есть ли на них рога? — глухо спросил тот, кто сидел в нем.
Вопрос был обращен явно не к ним, а к кучеру, который все видел со своего места — но если тот и ответил, этого не было слышно.
— Есть ли на вас рога? — спросил другой голос, чуть громче.
Авангард переглянулся.
— Какие еще рога? — откликнулась Дженет. — Мы вообще-то не местные.
Смешно — точно говоришь с Однаждником у Доктора Сюсса.
— Вы Быку служите? — Голос теперь звучал выше, почти пронзительно.
— Кто такой этот бык? — У Пловера никаких быков не было. Квентин говорил раздельно, словно его собеседник не знал английского или задержался в развитии: — Мы здесь чужие.  И никому  не служим — ни быку, ни кому-то другому.
— Они ж не глухие, Квентин, — заметила Дженет.
Наступившую тишину нарушило ржание лошади — обе они были черные, как и сбруя на них. Первый голос что-то неразборчиво произнес.
— Что-что? — Квентин подошел на шаг ближе.
На крыше экипажа с грохотом распахнулся люк. Из него показалось маленькое лицо, а следом длинный зеленый торс насекомого. Богомол в человеческий рост имел столько изумрудных ног и столько тоненьких усиков, что Квентин не сразу разглядел в одной паре его конечностей зеленый лук с зеленой стрелой на тетиве.
— Вот черт! — Стрелок близко, бежать нет времени — оставалось только упасть, что Квентин и сделал.
Как только богомол пустил стрелу, лошади снялись с места, люк снова захлопнулся. Пыль и сор закружились столбом за каретой, чьи колеса с большой точностью входили в дорожные колеи.
Когда Квентин осмелился снова поднять глаза, над ним стоял Пенни со стрелой в руке. Плюнув на местные Условия, он прибег к заклинанию, ускоряющему реакцию, и перехватил ее на лету. Не сделай он этого, стрела угодила бы прямехонько в почку Квентина.
— Постойте, куда же вы, — саркастически сказал Джош вслед карете.
— Господи, Пенни, — выдохнула Дженет. — Вот это да.
Может, теперь она и с ним переспит? Квентин, тяжело дыша, смотрел на стрелу. В ярд длиной, оперение желтое с черным, будто оса. Стальной наконечник с двумя зубцами. Хорошо, что он видит это только теперь — есть отчего удариться в панику.
— И это все? — крикнул он, переведя дух, но шутка чересчур запоздала, чтобы выйти удачной.
Коленки, когда он встал, заходили под ним как заведенные.
Пенни зачем-то подал ему стрелу, но Квентин сердито фыркнул, отряхнул руки и пошел прочь. Незачем Пенни видеть, как он трясется. Богомол вполне мог и промахнуться, в конце концов.
— Надо же, какая злая козявка, — сказала Дженет.

День начинал меркнуть, и путешествие окончательно перестало доставлять удовольствие. Чтобы не показать страха, все демонстрировали свое раздражение. Надо было возвращаться или разбивать лагерь на ночь — не такая уж хорошая мысль, учитывая, что козявки здесь стреляют из луков. Никто из них не владел магической медициной настолько, чтобы лечить рану от зазубренной стрелы в животе. Может, все-таки купить в Буффало бронежилеты? Один Пенни все стрелы не словит. Интересно, а кевлар остановит стрелу?
Неизвестно также, в какую политическую ситуацию они вляпались. Козявки, быки, нимфы, колдуньи — кто тут плохие, а кто хорошие? Все оказалось куда менее занимательным и хуже организуемым, чем они полагали. У Квентина расходились нервы — он все время трогал под свитером место потенциального входа стрелы. Теперь тут млекопитающие воюют с насекомыми, что ли? Почему тогда богомол за быка? Нимфа сказала, что это не их война — и правильно, в общем.
Квентин так и не высушил ногу, промоченную в ручье, и новый походный ботинок сильно ее натер. Теперь в теплой сырости между пальцами не иначе размножаются грибковые споры. Знать бы, сколько они сегодня прошли. Он почти уже тридцать часов не спал.
Пенни и Анаис стояли на том, что назад возвращаться не следует. Разве Четуины когда-нибудь поворачивали назад, спрашивал Пенни? Ну вот, а их группа теперь тоже попала в сказку. Если читали сказки, должны понимать, что это трудный период, за который последует награда в конце. Надо его преодолеть, вот и все. Кто тут хорошие, говорите? Да, мы. А хорошие всегда выживают.
— Очнись, — сказала Элис. — Никакая это не сказка. Всё здесь чем дальше, тем хуже. Кто-то из нас запросто мог погибнуть. — Она подразумевала Квентина, но не хотела называть его имя.
— Возможно, Хелен Четуин была права, — вставил Ричард, — и нам здесь не место.
— До вас не доходит, что ли? — вспылила Дженет. — Вначале все и должно быть запутано, а разъяснится после. Надо идти вперед, собирать ключи. Пока мы будем шмыгать туда-сюда, здесь может пройти лет пятьсот, и придется все начинать сначала.
Квентин переводил взгляд с одной на другую. Мыслящий скептик Элис, деятельная энтузиастка Дженет. Насчет пройденного расстояния он хотел спросить Анаис — европейцы, как он полагал, ориентировались в таких вещах лучше американцев — но вдруг заметил, что все, кроме него, смотрят направо, в лес. Того, что двигалось там параллельным курсом, он в жизни еще не видел.
Это была береза, шагающая на раздвоенном в виде ног стволе. Совсем тоненькая — только белизна и позволяла разглядеть ее в темном лесу. Верхние ветки хлестали по встречным деревьям; она шла больше как машина или марионетка, чем как человек. Интересно, как она равновесие держит, подумал Квентин.
— Во зараза, — бормотнул Джош.
Не сговариваясь, они пошли вслед за деревом. Березка на миг повернула к ним крону, словно через плечо посмотрела, и побрела себе дальше, поскрипывая, как кресло-качалка. У Квентина сложилось впечатление, что ей на них наплевать.
После первых пяти минут они освоились с новым чудом, и стало как-то неудобно молча топать за деревом — но оно все так же не желало их признавать, а упускать его им не хотелось. Может, оно как-то введет их в курс дела, говорил себе Квентин. Если, конечно, не повернет назад и не захлещет их до смерти.
Дженет не спускала глаз с Пенни и затыкала его, как только он собирался что-то изречь.
— Пусть оно сделает первый шаг, — прошептала она через некоторое время.
— Что это за хрень такая? — спрашивал Джош.
— Дриада, дурак.
— Я думал, это девушки, которые живут на деревьях.
— Сексуальные девушки, — жалобно уточнил Джош.
— По-моему, дриады — это дубы, — сказала Элис. — Не березы.
— Почем тебе знать, может, она и девушка.
— Золотая жила во всяком случае, — констатировал Джош. — Ходячее дерево, люди. Озолотиться.
Березка так ходко шагала на своих негнущихся ножках, что за ней приходилось бежать трусцой. Выбор был небогатый: либо отстать, либо открыто ее преследовать — но тут им стало ясно, куда она направляется.

ТИШОК

Десять минут спустя Квентин сидел за столом в полутемном баре. Перед ним стояла непочатая пинта пива. Поворот неожиданный, но, в общем, благоприятный. Бар, кабинка, стол, пиво — с этим он в любом мире мог разобраться. После Брекбиллса он только этим и занимался.
Перед остальными стояли такие же кружки. Было где-то полшестого вечера, хотя как знать. Может, в здешних сутках не двадцать четыре часа, с чего бы. Пенни продолжал твердить, что их привело сюда дерево, но они и без провожатых нашли бы этот заезжий двор, низкое бревенчатое строение с двумя полумесяцами на вывеске; благодаря часовому механизму они вращались друг вокруг друга, когда дул ветер. Дом жался к небольшому пригорку, будто вырастал из него.
Осторожно войдя внутрь через распашные двери, они попали в музей американских колоний: длинный узкий зал упирался в стойку на дальнем конце. Квентину вспомнились исторические харчевни, которые он осматривал у родителей в Честертоне.
В единственной занятой кабинке сидела, похоже, семья: высокий седой старик, женщина с высокими скулами лет за тридцать и маленькая серьезная девочка. Как видно, местные жители. Они сидели молча и очень прямо, злобно глядя на пустые чашки и блюдца перед собой. Опущенные глаза девочки говорили о раннем знакомстве с жизненными невзгодами.
Ходячая березка ушла, видимо, в заднюю комнату. На бармене, как на полицейском эдвардианских времен, была черная форма с медными пуговицами. Узколицый, скучающий, заросший черной щетиной, он протирал стаканы белой тряпочкой, как это делали с незапамятных времен все трактирщики. Больше в зале никого не было, кроме большого бурого медведя в жилетке. Он сидел в кресле, и оставалось только гадать, живой он или искусственный.
Ричард взял с собой несколько десятков золотых цилиндриков в надежде, что они послужат им как межмировая валюта. Трактирщик взвесил один на ладони и выдал сдачу — четыре погнутые монеты с изображением разных лиц и животных. Две имели девизы на равнонечитаемых языках, третья представляла собой мексиканский песо 1936 года, четвертая — пластмассовую фишку настольной игры под названием «Извини». Пиво бармен налил в оловянные кружки.
Джош подозрительно, как третьеклассник, принюхивался к своей.
— Да пей ты! — прошипел Квентин — прямо сил нет с этими недоумками. — Будем, — сказал он, поднял собственную кружку и выпил. Напиток — горький, насыщенный алкоголем и углекислым газом, словом, пиво как пиво — наполнил его свежей уверенностью в себе. Он сильно напугался сегодня, но теперь благодаря тому же испугу в сочетании с пивом мыслил особенно четко. За столом с ним сидели Джош, Ричард и Анаис; от Элис, Дженет и Пенни ему удалось отмежеваться, и они поместились рядом. Четверо товарищей, прошедшие с утра такой долгий путь, многозначительно переглядывались над пенными кружками.
— А медведь-то вроде не чучело, настоящий, — прошептал Джош.
— Давайте выставим ему пиво, — предложил Квентин.
— Он, кажется, спит. Да и страшно все-таки.
— Пиво поможет завязать отношения. — Квентин был настроен по-боевому. — Может, это и есть следующий ключ. Если он говорящий, то мы с ним поговорим.
— О чем это?
Квентин пожал плечами и снова хлебнул из кружки.
— Надо же понять, что тут вокруг творится — для этого мы, в конце концов, сюда и пришли.
Ричард и Анаис так и не притронулись к пиву, и следующий глоток он сделал исключительно им назло.
— Нужно соблюдать безопасность, — ответил Ричард. — Это всего лишь разведка, поэтому контакты следует ограничить.
— Ладно тебе. Мы в Филлори, а ты ни с кем говорить не хочешь?
— Разумеется, нет. — Одна мысль об этом вызвала у Ричарда шок. — Разве тебе мало того, что мы уже вступили в контакт с иной формой существования?
— Маловато вообще-то. Хотелось бы знать, например, зачем гигантский богомол пытался меня убить.
Филлори пока еще не сделало ничего, чтобы обеспечить ему личное счастье — будь он проклят, если уйдет, не получив ожидаемого. Оно где-то здесь, надо только пройти чуть дальше, и он не позволит Ричарду ставить себе палки в колеса. Он из кожи вон вылезет, лишь бы покончить со своей малоуспешной земной биографией и начать филлорийскую, куда более славную. Для драки сгодится любой предлог, а подраться ему очень хочется.
— Бармен! — сказал Квентин громче, чем надо. Своей реплике он придал интонации Дикого Запада, чувствуя, что так будет правильно. — Еще кружку для моего друга в углу! — И большим пальцем указал на медведя.
Элиот, Элис, Дженет и Пенни, как по команде, обернулись к нему. Бармен ограничился усталым кивком.

Медведь, как выяснилось, пил только персиковый шнапс, притом маленькими стопочками. Много же тебе их понадобится при такой туше, подумал Квентин. После двух-трех порций медведь, вонзив когти в многострадальную обшивку, перетащил кресло к их столу.
Его имя, Тишок, говорило о кротком нраве. Он объяснил на ультра-низких тонах, что относится к бурым медведям, которые крупнее черных, но гораздо мельче, чем гризли, хотя гризли — тоже один из подвидов бурых. Гризли бывают вдвое больше его, неоднократно повторил Тишок.
— Это не так уж важно, кто больше. — Квентин, сам не зная, зачем ему нужен этот медведь, усердно налаживал отношения. Он уже допил свое пиво и взялся за кружку Ричарда. — Главное — быть хорошим медведем.
— Да-да, — закивал Тишок. — Я хороший медведь. Я совсем не хотел сказать, что я плох. Я уважаю чужие территории. — Хлопнув лапой об стол, он придвинул морду к самому лицу Квентина. — Я. Очень. Хороший. Медведь.
Все остальные молчали или говорили между собой, притворяясь, что диалог Квентина с волшебным медведем их нисколько не удивляет. Ричард поменялся местами с бесстрашной Дженет, Джош и Анаис жались друг к другу — но если Тишок и замечал что-нибудь, его это как будто не задевало.
Квентин сознавал, что группа по его милости чувствует себя некомфортно, но плевал и на их комфорт, и на предостерегающие взгляды Элиота. Он боялся стоять на месте — вперед, только вперед. Это была его пьеса, и он твердо вознамерился доиграть ее до конца. Пусть себе сматываются в свой Город, если хотят.
Ему тоже нелегко приходилось. Кругозор Тишка был чрезвычайно узок, зато в этой узкой области он проявлял глубочайшие знания. Квентину смутно помнилось, как хорошо он сам, будучи гусем, разбирался в воздушных течениях и оттенках воды — все птицы и звери, наверно, зануды жутчайшие, каждый по-своему. Тишок, как впадающее в спячку животное, был неплохим спелеологом и тончайшим гастрономом по части меда. Квентин быстро вошел в круг его тем и старался поскорей сменить разговор, когда собеседник упоминал о каштанах.
— Значит, так, — сказал он, прерывая дискуссию о том, как добры серые пчелы (Apis mellifera carnica)  по сравнению с более возбудимыми немецкими (Apis mellifera mellifera).  — Давай внесем ясность: это ведь Филлори, да?
Тишок совсем по-человечески наморщил мохнатый лоб.
— Что ты сказал, Квентин?
— Это место называется Филлори?
Тишок задумчиво пошевелил невозможно милыми плюшевыми ушами.
— Я где-то слышал это название. — Он, как ученик у доски, прикидывал, как ответить, чтобы не ошибиться.
— Но мы-то сейчас в Филлори?
— Да… раньше вроде так называлось.
— А теперь как? — не отставал Квентин.
— Погоди-ка. — Медведь приподнял лапу, и Квентину стало искренне его жаль: этот большой меховой идиот в самом деле пытался думать. — Ну да, Филлори. Или Лория?
— Не может быть, — высунулся из-за перегородки Пенни. — Лория — чужая страна за восточными горами. Плохая страна. Должен же ты знать, где живешь.
— Филлори не здесь вроде бы, — сомневался Тишок.
— Но это определенно не Лория, — настаивал Пенни.
— Кто тут говорящий медведь, ты, что ли? — вспылил Квентин. — Вот и заткнись.
Солнце село, и в баре прибавилось посетителей. Три бобра хлебали из общей миски в компании толстого, зеленого, чем-то встревоженного сверчка. Одинокий белый козел в углу лакал из мелкой чаши белое, похоже, вино. Застенчивый блондин, мохнатый ниже пояса, с рожками и в круглых очках, притулился у стойки. Все в целом походило на ожившую картину Шагала. На человека с козьими, выгнутыми назад ногами смотреть было неудобно, как на калеку.
Молчаливое семейство разом поднялось и направилось к выходу. Деревни поблизости Квентин не видел — им, вероятно, предстоял долгий путь. Он вообразил, как они тащатся при луне по проселку: сначала старик несет девочку на плечах, потом она задремывает, приходится взять ее на руки, и она пускает слюни ему на лацкан. В присутствии этих угрюмцев Квентину было не по себе — он чувствовал себя нахальным туристом, которого никто не звал в их страну. Реальную, заметим, страну, не сказочную. Может, догнать их? Кто знает, какие тайны они уносят с собой. Женщина отворила дверь, и Квентин заметил, что у нее недостает правой руки ниже локтя.
После очередной порции шнапса и светской беседы с Тишком березка возникла из помещения, где до сих пор находилась, и потопала к ним на забитых грязью корнях.
— Я Фарвел, — прощебетала она.
При свете березка выглядела еще более странно — вот уж точно как палка. У Пловера говорящие деревья встречаются, но он ни разу не описал их подробно. Вместо рта у Фарвел было отверстие, пробитое, видимо, топором; тонкие ветки с зелеными листиками очерчивали два глаза и нос. Она походила на резное изображение Зеленого Человека, которое можно увидеть в древних церквах, но маленький ротик придавал ей до смешного кислое выражение.
— Простите, что так грубо вела себя — у нас редко встречаются чужеземцы. — Она присела на табурет, взятый у стойки, — сама вылитый стул. — Что привело тебя сюда, человек-юноша?
Ага, вот оно. Выходим на новый уровень.
— Сам не знаю. — Квентин небрежно закинул руку на стену кабинки, чувствуя, что понемногу становится командным спецом по контактам. Бармен, которого сменил исполненный достоинства шимпанзе с мордой висельника, тоже подошел к ним. — Любопытство, наверно. Мы, видите ли, нашли пуговицу, которая может переносить из одного мира в другой. На Земле нам стало скучно, вот мы и явились сюда. Посмотреть, как тут и что.
Даже для поддатого он изъяснялся куда корявее, чем хотел бы. Дженет, и та смотрела на него с беспокойством — хоть бы Элис не слушала, что он мелет. Он улыбнулся, чтобы поправить дело. Не следовало бы вливать столько пива в утомленный пустой желудок.
— Понятно, понятно, — приободрила Фарвел. — Ну и как, видели что-нибудь интересное?
Бармен, сидя задом наперед на плетеном стуле, не сводил с Квентина глаз.
— Видели речную нимфу. Она подарила нам рог — волшебный, наверно. Потом в карете проехало насекомое — кажется, богомол. Он пустил в меня стрелу и чуть не попал.
Не стоило бы, пожалуй, так раскрывать свои карты, но кто его знает, о чем говорить, а о чем умалчивать. После разговора с Тишком он шел как по лезвию бритвы, но Фарвел, похоже, его рассказ не шокировал — она кивала с понимающим видом. Шимпанзе поставил зажженную свечу на их стол и поменял пустые кружки на полные, за счет заведения.
Пенни опять перегнулся к ним.
— Вы, случайно, не на Часовщицу работаете? В смысле, не добровольно, а по ее принуждению?
— Господи, Пенни, — простонал Джош. — Заглохни.
— Подумать только. — Фарвел переглянулась с барменом. — Можно сказать… нет, лучше не надо. Ах. — Ее ветки поникли, листочки затрепетали.
— Мне нравится мед с оттенком лаванды, — сказал Тишок ни с того ни с сего. — Надо, чтобы пчелы селились поближе к полю, где она растет, желательно с подветренной стороны. В этом весь фокус, если быть кратким.
Фарвел охватила стакан веткой, выпила пива и после заметной внутренней борьбы заговорила опять:
— Ты в чем-то прав, человек-юноша. Мы не любим ее, но боимся — как все, кто знает, что для них хорошо, а что нет. Ей пока не удалось замедлить ход времени, — береза посмотрела в открытую дверь на сумрачный лес, точно желая убедиться, что он еще здесь, — но она очень старается. Иногда ее видят в лесу, на вершинах деревьев. Говорят, она потеряла свою волшебную палочку, но скоро найдет ее или сделает себе новую. И что тогда будет? Можете вы представить себе этот вечный закат? Все перепутается, границы исчезнут, дневные и ночные животные начнут между собой воевать. Лес умрет. Солнце истечет кровью и станет белое, как луна.
— Но я думала, что колдунья мертва, — вмешалась Элис. — Что Четуины убили ее.
Значит, она все-таки слушала — откуда же такое спокойствие?
Фарвел снова переглянулась с барменом.
— Все может быть. С тех пор прошло много времени. От столицы до нас далеко, овны здесь много лет не показывались, и в нашей глуши не сразу поймешь, кто жив, а кто мертв. Особенно когда речь идет о колдунье, которую многие видели.
— О Часовщице, то есть. — Квентин, чувствуя, что лед тронулся, старался не упускать нить.
— Вот-вот. Тишок видел ее. Худенькая такая и под вуалью.
— А мы ее слышали, — снова встрял Пенни. — Слышали, как тикает что-то в лесу.
Медведь молча смотрел в свою стопку маленькими слезящимися глазами.
— Послушайте, — сказал Пенни, — не помочь ли вам как-то справиться с ней?
На Квентина вдруг навалилась усталость. Алкоголь, действовавший до сих пор как стимулятор, без предупреждения обернулся химической изоморфой себя самого — седативом. Раньше Квентин сжигал его, как ракетное топливо, теперь этот процесс застопорился. Мозг заработал на холостых оборотах, и где-то в его глубинах начался роковой обратный отсчет.
Квентин уставился остекленевшими глазами в пространство. Все свои брекбиллсские годы он шел к этому мгновению и вот упускает свой шанс. Хочет Пенни быть главным — флаг ему в руки. Он поимел Элис, почему бы и Филлори не поиметь заодно? Думать в любом случае уже поздно. Дерево явно клюнуло на крючок, или это они, наоборот, клюнули — короче, приключение начинается.
В свое время одна только надежда на это сделала бы Квентина счастливым. Ну почему все так глупо устроено? Почему именно теперь, на грани осуществления, соблазны Филлори кажутся ему такой навязчивой примитивщиной? Он думал, что оставил подобные настроения в Бруклине или уж точно в Брекбиллсе. Куда еще бежать, если даже здесь от них нет спасения? Если уж Филлори подведет, то все — больше деваться некуда. Паника пополам с фрустрацией охватила его. Нет, надо что-то делать, ломать сложившуюся рутину. Или дело действительно в Филлори, а не в нем?
Он вылез из-за стола, обтершись о колючую ляжку Тишка. Посетил сортир выгребного типа. Может, поблевать — легче станет? Нет, не выходит.
Его место успел занять Пенни. Квентин сел за другой стол, опустил подбородок на руки. Жаль, наркотиков у них нет. В Филлори и кайф наверняка особенный. Элиот болтал с рогатым клиентом у стойки.
— Короли и королевы, вот что нужно этой стране, — говорила Фарвел, заговорщицки пригнувшись к столу. — Троны в Белом Шпиле слишком долго пустуют, и занять их могут только дети Земли. Но завоевать престолы могут только сильные духом, — предупредила она. — Самые сильные.
Слезный сок наворачивался ей на глаза. Ну и речь — Квентин сам мог свободно продекламировать что-нибудь в этом роде.
Тишок явственно пукнул. Трижды.
— А что, собственно, требуется, чтобы завоевать их? — с определенной долей скептицизма справился Джош.
Посетить руины, называемые Гробницей Эмбера, ответила Фарвел. Там хранится серебряная корона — во времена правления Четуинов ее носил благородный король Мартин. Те, кто добудет корону и доставит ее в Белый Шпиль — четверо человек, — станут королями и королевами Филлори и смогут покончить с Часовщицей навеки. Но задача это нелегкая.
— А без короны никак? — спросил Элиот.
— Корона необходима, но вам помогут ее найти. Вы будете получать подсказки.
— Минутку. — Квентин сделал героическое усилие над собой. — Что значит — гробница Эмбера? Он что, умер? А как же Амбер?
— Нет-нет, — поспешно сказала Фарвел, — это просто название. Оно ничего не значит. Эмбера давно не видели в этих краях, вот и все.
— Он кто, орел? — пробасил Тишок.
— Один из овнов, — поправил бармен, в первый раз открыв рот. — Орлом был Ширококрыл, лжекороль.
— Ах, — снова понурилась березка, — не судите строго медведя. Мы живем так далеко от столицы. Многие правили этими зелеными холмами, или пытались править, с тех пор как по ним ступали дети Земли. Серебряные годы Четуинов остались далеко позади, а последующие не были выкованы из благородных металлов. Вы не представляете, какой хаос нам пришлось претерпеть. Вслед за Ширококрылом пошли Чугунный Человек, Ведьма Лилия, Копьеносец и Святой Ансельм. И Заблудший Агнец, и Высочайшее Дерево, опустошившее всю округу. Ах, далеко, далеко от нас до столицы. Я ведь только береза, притом не очень большая.
На стол, как слеза, упал одинокий листик.
— У меня вопрос. — Дженет, как всегда, не стеснялась. — Если эта корона так уж важна, а Эмбер с Умбером, то есть с Амбером, такие могущественные, почему они не возьмут ее сами?
— На то есть Закон, — вздохнула березка. — Высший Закон, запрещающий им это делать. Корону можете взять только вы.
— Слишком мы долго живем, — мрачно проронил бармен, исправно поглощавший собственные товары.
Пожалуй, это имеет смысл, размышлял Квентин. При отсутствии Эмбера и Амбера, при вакууме власти, мятежная Часовщица воскресает после своей мнимой смерти. Пенни был-таки прав: они получили задание. Оно, правда, сильно смахивает на ролевую тематическую игру в летнем лагере, но смысл в нем есть. Последняя проверка, и можно надеяться дальше.
— Не хотелось бы показаться невеждой, — сказал он, — но ведь Эмбер и Амбер здесь самые главные? Над всеми людьми, животными и так далее? И с моральной точки зрения у них все в порядке? Давайте проясним это. Я просто хочу убедиться, что мы ставим на верную лошадь, то есть барана.
— Ну конечно! Было бы просто безумием думать иначе! — шепотом воскликнула Фарвел, опасливо косясь на бобров. Она, как ни странно, извлекла откуда-то сигарету и прикурила ее от свечки — осторожно, чтобы себя заодно не поджечь. Видать, приспичило. Сигарета залихватски торчала из ее ротика, дым окутывал лиственное лицо. — Но не судите нас чересчур строго. Овнов здесь не было много лет, и нам приходилось управляться без них. Выживать как-то всем лесом.
Элиот и рогатый исчезли куда-то, предположительно вместе. Горбатого могила исправит, но отрадно думать, что хоть кому-то сейчас хорошо. Белый козел все так же шумно лакал вино, Тишок грустно смотрел в свой шнапс. Дом далеко, сказал себе Квентин, как будто мог об этом забыть. И звери кругом пьют спиртные напитки.
— Мы слишком долго живем, — снова объявил бармен. — Великие дни ушли в прошлое.

Заночевали они здесь же, в гостинице. Комнаты без окон были выкопаны в холме за домом, на хоббитский лад. Там было тихо, и Квентин спал как убитый.
Утром все позавтракали в таверне за длинным столом. Яичницу из свежих яиц с тостами запивали водой из каменных кувшинов, рюкзаки свалили в одной из кабинок. Золотые цилиндрики Ричарда, как видно, высоко здесь котировались. Квентин чувствовал себя отдохнувшим и похмельем, о чудо, ничуть не страдал. Это напомнило ему с новой ясностью некоторые прискорбные аспекты его недавнего прошлого и в то же время чуть ли не впервые позволило оценить сам факт присутствия в реально существующем Филлори. Живые детали здешней жизни были куда интереснее его мультяшных фантазий. Комната, как всякий бар при дневном свете, выглядела порядком запущенной. Инициалы клиентов, нацарапанные как ножами, так и когтями, покрывали все мыслимые поверхности. Пол, вымощенный старыми круглыми жерновами, был слегка присыпан соломой, между камнями набилась грязь. На стол подавал довольно бесцеремонный карлик; ни Фарвел, ни Тишка, ни бармена не было видно.
Мужчина и женщина, сидевшие у окна, молча пили кофе и поглядывали на путешественников. Ждут, когда мы закончим завтрак, подумал Квентин — и оказался прав.
Когда со стола убрали, он представился как Бамс, она — как Чур. Обоим было под сорок, а их профессиональная деятельность, судя по внешности, протекала на свежем воздухе. Им предстояло сопровождать магов к Гробнице Эмбера в качестве проводников. Бамс, высокий, костлявый, с большим носом и черными бровями, занимавшими большую часть лица, был одет в черное и имел на себе длинный плащ: сразу видно, что человек относится к себе и своим обязанностям крайне серьезно. Чур, ниже его ростом и плотнее сложением, была коротко стриженная блондинка. Свисток ей на шею, и будет вылитая учительница физкультуры в частной школе для девочек. Одета практично, с явным расчетом на экстремальные ситуации. Жесткая и в то же время доброжелательная, в высоких сапогах с обалденно сложной шнуровкой — лесбиянка по всем статьям.
В маленькие окошки «Двух лун» светило холодное осеннее солнце. Протрезвевший Квентин рвался навстречу приключениям. О, прекрасная, обесчещенная Элис. Свой гнев на нее он ощущал, как твердый орешек, который вряд ли удастся переварить. Как камень в почках. Может быть, когда они станут королями и королевами, он отдаст приказ казнить Пенни. Устроит дворцовый переворот, отнюдь не бескровный.
Пенни заикнулся было о том, что теперь, когда у них появилась высокая цель, не мешало бы принести присягу, но все уже надевали рюкзаки. Они могут идти, куда вздумается, внезапно заявил Ричард — он лично останется здесь.
Никто не знал, как с ним быть. Шутки, к которым прибегла Дженет, не сработали, и она перешла к просьбам.
— Мы ведь столько уже прошли вместе! — взывала она, стараясь не проявлять открыто своего бешенства. Ее эта измена общему делу возмущала больше, чем любого из них; всякое неподчинение коллективу она воспринимала как выпад против себя. — И всегда можем отказаться, если что-то пойдет не так. На крайний случай у нас есть пуговица! Ты реагируешь на это чересчур бурно.
— А ты — чересчур вяло, — ответил ей Ричард. — Здешние власти уж точно не замедлят отреагировать, когда узнают о ваших намерениях.
— Они вполне могут и не узнать, — вставила Анаис.
— Ты отказываешься от участия в историческом событии, — горячилась Дженет. — В открытии века. Я, честно говоря, вообще не понимаю, зачем ты согласился с нами идти.
— Согласился, чтобы помешать вам натворить глупостей. Именно это я сейчас и пытаюсь сделать.
— Ну, как знаешь. — Она коснулась его щеки и отошла, чуть не плача. — Обойдемся как-нибудь без тебя — тронов всего четыре, в конце концов.
Квентин думал, что Элис тоже останется — нервы у нее явно были натянуты до предела. Непонятно, почему она с ее рассудительностью до сих пор не пошла на попятный. Сам Квентин держался противоположного мнения: опаснее всего было бы повернуть назад или остаться на месте. Вперед и только вперед. Прошлое рухнуло, настоящее остается в игре. Тот, кто не хочет, чтобы он шел в этот поход, должен будет его связать.
Так и не уговорив Ричарда, они отправились без него с Бамсом и Чур во главе. Некоторое время шли по вчерашней дороге, но вскоре свернули в лес. При всем благородстве конечной цели это напоминало поход в летнем лагере или школьную экскурсию на природу, где двое учителей, сопровождая колонну, не дают детям шалить. Впервые за все пребывание в Филлори маги расслабились, стали сами собой и перестали изображать несгибаемых героев-исследователей. Кто-нибудь все время взбирался на низкую каменную стенку, которые пронизывали весь лес, и шел по ней, балансируя, — кто и для чего их построил, оставалось загадкой. Чертовой Лошадки никогда нет под рукой, когда надо, посетовал Джош. За лесом начались освещенные солнцем луга, а дальше — возделанные земли.
Сейчас нетрудно было бы улучить момент, чтобы остаться наедине с Элис — но Квентин, репетируя в уме, что ей скажет, каждый раз упирался в вопрос о Пенни, за которым следовала ядерная белая вспышка. Вместо нее он беседовал с гидами.
Оба были неразговорчивы. Бамс, узнав, что его подопечные — маги, проявил некоторый интерес, но общего языка с ним найти так и не удалось: он владел исключительно боевыми искусствами и почти ничего не знал о других видах магии.
Он, как показалось Квентину, не хотел делиться секретами своего ремесла и только об одном говорил откровенно.
— Сам шил, — сообщил он застенчиво, откинув плащ и показав Квентину куртку с рядами кармашков. — Там у меня травы разные, порошки — все, что в поле может понадобиться. Если для чар нужно что-то материальное, то вот! — Сделав ряд отработанных бросков щепотью, он снова замолк и погрузился в свои мрачные думы. У него была волшебная палочка, которых в Брекбиллсе почти никто не имел — там их стеснялись, как лишнего велосипедного колесика или лечения у сексолога.
Чур, более открытая, труднее поддавалась разгадке. Магии она не знала совсем и оружия как будто бы не носила, но мускулом этой пары явно была она. Насколько Квентин понял, она владела боевой техникой под непереводимым названием инк-ага.  Ей не полагалось носить доспехи, притрагиваться к золоту и серебру Она почти ничего не ела, а о своем искусстве говорила высоким и крайне метафорическим штилем.
Они с Бамсом были профессиональными авантюристами.
— Нас, то есть людей, теперь не так много осталось, — говорила она, не глядя на Квентина. Ее короткие крепкие ноги поглощали расстояние быстрее, чем Квентиновы ходули, выпуклые глаза обшаривали горизонт в поисках потенциальной угрозы. — Филлори дичает, лес разрастается. Каждое лето мы его вырубаем, а то и жжем, отмечаем его границу — а на другой год граница оказывается глубоко в лесной чаще. Деревья захватывают фермы, фермеры переселяются в города, но что будет, когда лес займет все Филлори?

В мои детские годы «Две луны» стояли на открытом пространстве. Животным-то все равно, им так даже лучше, — с горечью добавила Чур и умолкла.
Самое время сменить тему, подумал Квентин. Он чувствовал себя зеленым новобранцем из Дубьюка, штат Айова, которого вьетнамский ветеран удостоил беседой.
— Извините за прямоту, — сказал он, — но вам кто-нибудь платит за это? Может, мы должны заплатить?
— Успех будет нашей платой.
— Но зачем вам нужно, чтобы троны занимали жители нашего мира, совершенно вам незнакомые? Почему бы не посадить на них филлорийцев?
— Только ваши сородичи могут быть королями и королевами. Таков Закон. Так всегда было.
— Это же бессмысленно — хотя мне, заметьте, ваш Закон только на руку.
Чур скривилась. Глаза навыкате и полные губы придавали ей сходство с рыбой.
— У нас на протяжении веков только и делали, что убивали и предавали друг друга. Хуже ничего быть не может. Правление Четуинов было последним мирным периодом на нашей памяти. Вы никого здесь не знаете, ни на кого не держите зла. Не принадлежите ни к одной фракции. — В ней накопилось много горечи, очень много. — Это большая политика, Квентин. Мы дошли до того, что стали почитать невежество и безразличие лучшими чертами правителя.
Остаток дня они, продев пальцы под лямки рюкзаков, шли через волнистые холмы — то по меловым дорогам, то напрямик, распугивая сверчков. Воздух был чистый и прохладный, условия легкие, для начинающих. Шли с песнями. Вон тот бугорок, сказал Элиот, прямо-таки вопит о том, что на нем растет виноград сорта пино. Селения и другие путники им не встречались, редкие деревья и столбики отбрасывали четкую, будто выгравированную, тень. Как же тут все устроено, думал Квентин? Централизованного правительства, по всей видимости, не существует — какие же тогда обязанности у короля? Здешняя политэкономия, похоже, застыла на уровне феодальных Средних веков, но с элементами викторианской техники. Кто, например, построил ту черную карету, кто делает часы, которые в Филлори встречаются на каждом шагу? Все это, конечно, можно создать и с помощью магии, но аграрное состояние здесь явно поддерживается сознательно, как у эмишей.
В полдень они увидели одно из знаменитых затмений, которые в Филлори случаются каждый день, а также филлорийскую луну, о которой ни в одной книге не говорилось. Это была не сфера, а настоящий серебряный полумесяц; он плыл по небу, медленно вращаясь вокруг отсутствующего центра собственной тяжести.
Лагерь разбили на закате, на кочковатом лугу. Гробница Эмбера, сказал Бамс, находится в следующей долине, и рядом с ней лучше не ночевать. Они с Чур поделили между собой караулы; Пенни предложил поучаствовать, но они отказались. Поели сэндвичей с мясом, взятых еще из родного мира, и разостлали спальники на жесткой курчавой траве.

ГРОБНИЦА ЭМБЕРА

В гладком зеленом холме был проделан обыкновенный дверной проем: две стоячие каменные глыбы с третьей, положенной сверху. Между ними стояла тьма, как в туннеле метро.
Занимался рассвет. Дверь помещалась на западном склоне, и на них падала тень холма. Трава поседела от росы. Тишина была полная. Холм выписывал изумрудную синусоиду на светлеющем небе. Все, чему суждено случиться, случится здесь.
Несчастные путники, уже два дня не принимавшие душ, сбились в кучку в сотне ярдов от входа. Квентин потирал руки на утреннем холоде. Греющие чары вызвали у него лихорадку и легкую тошноту — на местные Условия у него никак не получалось настроиться. Ночью он спал плохо: усталость водила его по темным первобытным мирам, где выл ветер и первые млекопитающие, мелкие и мохнатые, пугливо прятались в высокой траве. Постоять бы подольше, посмотреть, как отражается в росе розовая заря. Все они вооружились тяжелыми охотничьими ножами, крайне грозными на Земле, здесь же явно неадекватными.
Форма холма затрагивала в Квентине какие-то глубинные воспоминания. Не его ли они с Элис и Пенни видели в том зачарованном зеркале, в той кладовке, где готовились когда-то к экзаменам? Кажется, это тот самый — но ведь все холмы похожи один на другой.
— Уточним еще разок, — сказал Элиот Бамсу и Чур. — Это Гробница Эмбера, но Эмбер не погребен здесь и вообще жив-здоров.
Он нисколько не волновался — в Брекбиллсе его Квентин таким редко видел. Он действительно уточнял, как делал бы, решая поставленную Бигби задачу или расшифровывая винную этикетку. По мере их проникновения в Филлори Квентин мандражировал все сильнее, а Элиот наоборот. Он обретал спокойствие и уверенность, что по идее должно было происходить как раз с Квентином.
— В каждом веке это место используется по-своему, — сказал Бамс. — Как рудник, крепость, сокровищница, тюрьма и гробница. Одни углубляли его, другие замуровывали то, в чем не нуждались или что хотели забыть. Такие места у нас называются Котловинами.
— Значит, вы уже бывали здесь? — спросила его Анаис. — Там, внутри?
— Здесь — нет, — ответила Чур. — В сотне похожих мест.
— Однако корона спрятана в этом холме. Как она здесь оказалась?
Квентин тоже интересовался этим. Если корона принадлежала Мартину, то сюда он, возможно, и отправился. Здесь и умер.
— Корона здесь, и мы ее заберем, — нетерпеливо взметнул плащом Бамс. — Хватит вопросов.
Элис стояла совсем рядом с Квентином — маленькая, тихая и замерзшая.
— Квентин, я не хочу туда, — не глядя на него, сказала она.
На последней неделе он буквально часами придумывал, что скажет Элис, если она с ним заговорит, но при звуке ее голоса все тщательно сочиненные реплики мигом отпали. Огрызнуться проще, чем произносить речи. Злость делала его сильным, хотя — что ничуть не умаляло его эмоций — злился он как раз на слабость своей позиции.
— Не хочешь — вали домой, — сказал он. Тоже не больно-то остроумно, но это уже не имело значения: к ним кто-то бежал.

Бегущих было двое. Они шпарили от гробницы по мокрой траве, как спринтеры, страшно забавные и умилительные. Один, вроде гигантского серо-бурого зайца, фута четыре ростом и примерно столько же толщиной, скакал, заложив за спину длинные уши. Другой был грызуном вроде хорька или ласки, но бежал на двух ногах и был очень длинный, футов семи; больше половины приходилось на шелковистый торс. Подбородка у него не было, передние зубы торчали вперед.
Никаких звуков странная пара не издавала. Можно было подумать, что они просто хотят поздороваться, но Заяц держал перед собой два коротких меча, а Хорек размахивал посохом.
Они были уже в пятидесяти ярдах. Маги невольно попятились, словно теснимые невидимым силовым полем. Так и есть: они дошли до грани возможного, и событий не избежать. Бамс и Чур не тронулись с места. Никаких переговоров и камня-ножниц-бумаги не будет, начинал понимать Квентин: тут назревает драчка. А он-то думал, что готов ко всему. Нельзя же так! Кто-то должен это остановить. Девочки, включая Элис и Дженет, прижались друг к дружке.
О господи, началось. Реально.
Хорек добежал первым. Его глазищи моргали, посох выписывал восьмерки над головой.
— Хоп! — крикнула Чур.
— Ха! — отозвался Бамс.
Оба стали бок о бок, точно собираясь поднять что-то тяжелое. Потом Бамс отступил, а Чур выдвинулась вперед.
— Господи, — бормотал Квентин. — Господи-господи-господи. — Нет, к такому он не готов. Это не магия, это нечто противоположное ей. Мир рвался на части.
Хорек ткнул посохом, целя в лицо противнице. Оба конца длинной палки засветились оранжевым, как сигареты. Кто-то завизжал что есть мочи.
Чур, пригнувшись, избежала удара, выполнила плавный, почти медленный разворот и впечатала ногу в бесподбородочную челюсть Хорька.
Хорек, резцы которого окрасились кровью, только ухмыльнулся на это, но следующий пинок Чур пришелся ему по коленной чашечке. Он повторил прежний выпад. Чур перехватила тлеющий посох голой рукой — шлепок по ладони прозвучал как ружейный выстрел. Теперь ей уже было не до изящества: она дралась не на жизнь, а на смерть.
На секунду оба замерли в изометрическом противостоянии, после чего Хорек почти комически медленно вытянул шею с явным намерением вцепиться Чур в горло. Она, опередив его, столь же медленно ткнула посохом туда, где полагалось быть его кадыку, продолжая бить ногой по травмированному колену. Хорек, поперхнувшись, шарахнулся прочь.
В тот самый момент, когда у Квентина не стало больше сил на это смотреть, Хорек совершил свою последнюю роковую ошибку. Он отнял лапу от посоха — вероятно, чтобы нашарить нож на бедре — и Чур, получив перевес, швырнула его наземь так, что и дух вон.
— Ха! — Она дважды топнула по мохнатому горлу, и Хорек издал свой первый звук — долгий захлебывающийся хрип.
Чур, налившаяся кровью под светлой стрижкой, переломила посох через колено и прокричала в лицо поверженному врагу:
— Хаааааааааааааа!
Концы посоха выплюнули несколько слабых оранжевых искр. Схватка длилась минуту, если не меньше.
— Господи-господи-господи, — лепетал Квентин, кутаясь в собственные руки. Кого-то рвало. За все это время ему даже в голову не пришло прийти Чур на помощь. Нет, не готов он. Не для этого он явился сюда.
Второй боец, Заяц, так и не добежал до них. Бамс что-то сделал с его равновесием — он корчился на земле, как на мокром льду, и никак не мог встать. Чур, сделав сальто через Хорька, устремилась к нему, но Бамс ее задержал и обратился к магам:
— Может кто-то убрать его? Скажем, стрелой? — Непонятно было, злится он на них за бездействие или просто вежливо предлагает принять участие. — Ну? Кто-нибудь?
Все смотрели на него так, будто он говорил по-китайски. Заяц после очередной попытки заверещал, заплакал и метнул в них один из мечей, сильно промахнувшись при этом.
Бамс, не дождавшись ответа, недовольно отвернулся и взмахнул волшебной палочкой, точно стряхивая пепел с сигары. Бедренная кость Зайца хрустнула, крик стал еще пронзительней.
— Погодите! — Анаис отпихнула в сторону застывшую Дженет. — Дайте-ка я.
Тот факт, что она может двигаться и говорить что-то, превышал понимание Квентина. Она начала заклинание, сбилась, начала снова. Бамс не скрывал своего нетерпения. С третьей попытки она завершила сонные чары, которым их обучил Пенни. Заяц затих, лежа на боку — миленький такой зайчик. Парализованный Хорек давился, извергая красную пену, но никто не обращал на него внимания.
Анаис подобрала брошенный Зайцем меч, взвесила его на руке и гордо сказала Бамсу:
— Ну вот. Прирезать, и дело с концом!

Подростком в Бруклине Квентин часто фантазировал, как сражается с многочисленными врагами. Теперь он ясно и непреложно сознавал, что пойдет на все, пожертвует чем угодно и кем угодно, лишь бы только не подвергаться физическому насилию. Ему даже стыдно не было — стыд никакого отношения к этому не имел. Его новое трусливое «я» не вызывало у него никакого протеста. В случае чего он даст стрекача. Запросит пощады. Прикинется мертвым. Сделает все, что потребует от него ситуация.
Вслед за Бамсом и Чур — ничего себе имена, с опозданием думал Квентин — они прошли в холм. Квентин едва замечал, что там вокруг. Короткий коридор привел их в огромную круглую палату, занимавшую изнутри почти весь этот полый пригорок. Сквозь окно в потолке сочился зеленоватый свет, воздух был полон каменной пыли. В середине торчал медный разрушенный планетарий — все сферы упали с него, как шарики с осыпавшейся рождественской елки, и лежали внизу разбитые.
Среди поломанных столов и скамеек неподвижно лежала зеленая ящерица десяти футов длиной; никто не замечал ее, пока она внезапно не ожила и не удрала в темноту, скрежеща когтями по камню. Нахлынувший ужас почти порадовал Квентина: сильные чувства, как абразивный чистящий порошок, выскребали из него мысли об Элис, Дженет и всем остальном.
По гулким коридорам они переходили из комнаты в комнату. План этого помещения отличался повышенной хаотичностью, каменные работы повествовали о сменяющихся поколениях каменщиков. Маги, продвигаясь все дальше, заставляли светиться свои ноги, руки и самые неподходящие части тела — это помогало им сбить напряжение.
Анаис, изведавшая вкус крови, хвостом шла за Бамсом и Чур, набираясь информации по части рукопашного боя.
— У них не было ни единого шанса, — говорила с профессиональным безразличием Чур. — Будь я даже одна, без Бамса, посох — оружие неэффективное. Слишком громоздок. Длинному, который крутит его во все стороны, попросту не до партнера. Разделываешься с ними поодиночке и идешь дальше. Нет чтобы выждать и подкараулить нас в той палате.
Анаис кивала как завороженная.
— Почему же они предпочли атаковать в поле?
— Не знаю, — нахмурилась Чур. — Вопрос чести, наверно. Или блеф — надеялись, что мы обратимся в бегство. А может, их просто околдовали.
— Обязательно было их убивать? — не выдержал Квентин. — Не могли бы мы разве… не знаю…
— Что? — с усмешкой обернулась к нему Анаис. — Взять их в плен? Отпустить на свободу?
— Связать, например. Я как-то не представлял себе, что мы будем вот так убивать людей.
Квентин испытывал то же чувство, что в день Врага. Полная безнадега, как будто парашют не раскрылся.
— Эти двое не люди… были. И сами пытались убить нас. Первые начали.
— Потому что мы к ним приперлись без спросу.
— За славу нужно платить, — изрек Пенни. — Это должен понимать каждый, кто ищет ее.
— Похоже, за нас расплатились они, так ведь?
Элиот, к удивлению Квентина, тоже ополчился против него.
— Что, никак на попятный? Ты? — Элиот засмеялся, точно залаял. — Тебе это надо чуть ли не меньше, чем мне.
— Ничего я не на попятный! Просто говорю то, что думаю. — Интересно, зачем это надо Элиоту?
— Пожалуйста, перестаньте. Пожалуйста, — замотала кудрявой головой Анаис.

После четырех часов, трех лестничных маршей и мили пустых коридоров Квентина вдруг стукнула по носу какая-то дверь. Тут же потекшая кровь в первый момент озаботила его больше, чем причина кровотечения. Он потрогал верхнюю губу, посмотрел, проверил еще раз. Точно, идет.
В приоткрытую дверь выглядывало чье-то злобное личико. Квентин чисто рефлекторно захлопнул ее ногой и хотел уже окликнуть других, осматривавших сухой бассейн в центре комнаты. Растение вроде плюща, разросшееся в нем и до половины заполонившее стены, тоже давно засохло. Дневной свет стал далеким воспоминанием. Перед глазами Квентина мигали огни, нос ощущался как тающая, соленая, пульсирующая гуля. Дверь со скрипом, драматически медленно приоткрылась опять, явив худощавого человека — или эльфа — в доспехах из черной кожи. Не особенно удивившись при виде Квентина, он выхватил из поясных ножен шпагу и стал в позицию. Квентин пятился, скрипя зубами от страха и обреченности. Еще одна разновидность ядовитой отрыжки Филлори.
Усталость, накопившаяся за время блужданий, отчасти глушила страх. Квентин неожиданно для себя стал бормотать, наколдовывая внедренные Пенни волшебные снаряды. Он хорошо напрактиковался в этом на ферме. Черный Эльф, как окрестил его Квентин, продолжал наступать — боком, как полагается; свободная рука приподнята, запястье расслаблено. Заклинание получалось, и Квентин себя за это любил. Ужас вкупе с физической болью сузил и упростил его личный мир. Волшебные дротики полетели прямо в грудь эльфу.
Тот кашлянул и сел, а Квентин в припадке отчаянной храбрости двинул его ногой по лицу, как боец кунфу. Шпага отлетела и звякнула об пол.
— Хааааааааа! — заорал Квентин. Вот оно — то самое, что было при драке с Пенни. Может, это и есть боевая ярость? Может, он еще станет берсеркером вроде Чур? Как хорошо, когда перестаешь чего-то бояться.
До его вопля никто не замечал, что творится, а сцена между тем обретала черты кошмара. В дверь пролезли еще четверо Черных Эльфов, а за ними — два козлоногих субъекта и два шмеля величиной с баскетбольный мяч. Имело место также нечто четвероногое, мясистое и безголовое плюс сотканный из тумана призрак.
Обе команды, не сводя глаз друг с друга, расположились по разным сторонам комнаты, как при игре в вышибалы. Квентин весь кипел, готовя новый снаряд. Из труса и слабака он преобразился в заряженного током, облаченного в доспехи крутого парня. Наемники перешептывались, выбирая себе противников.
Чур бросила камешек в одного из фавнов (значит, тут у них фавны злые?). Тот, явно рассерженный, заслонился кожаным круглым щитом.
— Гримлинг, вот в чем проблема, — сказала Чур Бамсу.
— Да. Пангборнов не трогай, у меня для них кое-что есть.
Бамс достал из-под плаща волшебную палочку, начертал что-то в воздухе, сказал пару слов в наконечник, как в микрофон, и направил ее на фавна — дирижер, предлагающий солисту вступить. Фавн вспыхнул, как факел.
Можно было подумать, что его кто-то заранее облил керосином, такой получился эффект. Горящий фавн покрутился волчком и упал. Квентин, не глядя на него, попытался заново раздуть в себе воинский пыл, но тот угас безвозвратно.
Чур между тем развернулась вовсю — к этому она, видно, себя и готовила. Квентин только сейчас сообразил, что в ее инк-ага присутствует немалая доля магии. Губы у нее шевелились, удары ног и рук сопровождались белыми вспышками. Бамс сказал что-то призраку, и того унес некий шторм, невидимый и беззвучный.
Квентин окинул взглядом прочих отважных. Элиот использовал кинетические чары против второго сатира и пригвоздил его к потолку. Анаис с трофейным мечом — он мерцал лунным светом, показывая, что она применила острящие чары, — высматривала, в кого бы его всадить. Дженет, заплаканная, с пустыми глазами, жалась к задней стене.
Слишком много всего происходило одновременно. Один из эльфов с длинным ножом — кинжалом? — в каждой руке шел через бассейн прямо к Элис. Квентина скрутило, когда он это увидел. Элис, явно забывшая все известные ей заклинания, упала на одно колено и прикрыла руками голову — столь беззащитной жертвы не было за всю историю войн.
Квентин едва успел ощутить всю глубину своей нежности к ней — она никуда не делась, нежность, и плескалась по-прежнему под опаленной корой его гнева. Миг спустя блуза на спине Элис лопнула, и наружу, как девушка из торта на вечеринке, вылезло что-то кожистое. Элис освободила своего какодемона.
Он, дорвавшись наконец до желаемого, прямо-таки обезумел от счастья и выскочил навстречу эльфу, как выигрывающий матч теннисист. Его быстрота заметно превышала расчеты противника: он мигом промчался мимо кинжалов, вцепился эльфу в плечи и зарылся в его мягкое горло. Тщетно эльф молотил ножами акулью кожу его спины. Не надо больше недооценивать Элис, в сотый раз сказал себе Квентин.
Драться сделалось не с кем — эльфов со шмелями как-то сразу не стало. Едкий дым от тела спаленного фавна наполнял комнату. Чур, набравшая больше всего очков, исполняла ритуал выхода из боя и отводила чары. Пенни насылал сон на прилипшего к потолку сатира, Анаис с нетерпением дожидалась, чтобы прикончить врага. Щита у него нет, с досадой отметил Квентин — значит, Бамс спалил того со щитом, значит, щит как трофей уже не возьмешь. Кровь запеклась под носом, точно усы.
Не такой уж и кошмар, в общем. Квентин испустил прерывистый вздох облегчения. Ну, теперь-то уж всё?
Дженет, выйдя из ступора, занялась четвероногим безголовым созданием. В отличие от всех, кого они видели до сих пор, оно не было гуманоидным и не походило ни на одно земное животное. Симметричное, как морская звезда, но непонятно, где у него зад, где перед. Оно затаилось в темном углу, совершая порой прыжки в самых неожиданных направлениях. На спине у него поблескивал большой ограненный самоцвет — украшение, глаз или мозг?
— Эй! — Чур щелкнула пальцами в сторону Дженет, забыв, видимо, ее имя. — Гримлинга оставь нам.
Дженет, не слушая, подступала к чудищу. Зря, подумал Квентин. Она сейчас не в том состоянии, чтобы применять магию.
— Дженет! — крикнул он.
— А, черт, — произнес Бамс деловым тоном — еще, мол, и с этим возись. В руке у него снова оказалась волшебная палочка, но Дженет тоже достала из-за спины какой-то маленький тяжелый предмет. Держа его обеими руками, она выпустила в неизвестную тварь пять пуль с близкого расстояния, каждый раз прицеливаясь заново после отдачи. Низкая комната наполнилась грохотом. От одного выстрела из камня на спине полетели искры; гримлинг затрясся, издал тонкий свист и распластался на полу, как сдутый воздушный шарик. Пятый выстрел, по всей видимости, его доконал.
Все застыли как вкопанные, а Дженет, чьи слезы успели высохнуть, раздраженно спросила:
— Ну, чего выпялились?

Чем глубже они спускались, тем холоднее делалось. На шестом уровне подземелья Квентин стал трястись в своем толстом свитере и с тоской вспоминать о брошенных у ручья парках. Привал сделали в круглой комнате с выложенной на полу лазурной спиралью. Со всех сторон, как в аквариуме, сочился темно-зеленый свет. Окутанный плащом Бамс медитировал, вися в позе лотоса в шести дюймах над полом, Чур занималась калистеникой. Им перерыв явно не требовался — они проявляли нетерпение, как профессиональные альпинисты, ведущие изнеженных туристов на Эверест. Группа магов была посылкой, которую они обязались доставить в определенное место.
Элис сидела на каменной скамье, прислонившись к колонне, и смотрела на стенную мозаику — какое-то морское чудовище наподобие осьминога, только крупнее и ног куда больше. Квентин уселся на ту же лавку верхом, лицом к ней. В ее глазах, когда они остановились на нем, не было и намека на раскаяние или прощение; Квентин постарался придать своему взгляду такую же твердость.
Мозаичные квадратики медленно перемещались, примитивные волны катились вперед. Легкая декоративная магия — в Брекбиллсе была ванная комната с таким же эффектом. Элис притягивала Квентина, как черная дыра, сдирала мясо с его костей силой губительной гравитации.
— Надо сделать что-нибудь с твоим носом, — сказала она внезапно, смочив из фляжки чистый белый носок, и потянулась к его лицу. Квентин перехватил ее руку и вытер кровь сам. Носок стал розовым.
— Ну и что чувствуешь, когда выпускаешь демона? — спросил он. Опасность миновала, и его гнев прокрадывался на прежнее место. Анестезия переставала действовать. Он сдерживался, чтобы не брякнуть что-нибудь злое. Элис, поставив ногу на скамейку, расшнуровывала ботинок.
— Освобождение, — сказала она. — Я думала, больно будет, но нет. Как будто чихаешь после долгого воздержания. Не знаю, как я только могла дышать, пока эта штука во мне сидела.
— Кайф, да? Еще лучше, чем с Пенни трахаться?
Он все-таки не сдержался, и это выскочило из него как-то само собой. То ли еще будет — ему казалось, что в нем сидит не один демон, а целая куча.
Элис, если и обиделась, виду не показала. Она осторожно сняла носок, обнаружив здоровенный волдырь на пятке. На стене появилась лодка — может быть, китобойная шлюпка, — битком набитая крошечными людьми, и спрут, похоже, вознамерился раздавить ее своими зелеными щупальцами.
— Это… — Она запнулась. — Это было нехорошо.
— Зачем надо было тогда это делать?
Элис помолчала. В ее лице не было ни кровинки.
— Чтобы отплатить тебе. Не чувствовать себя полным дерьмом. Не думала, что ты это примешь так близко к сердцу. Я здорово напилась, а он приставал…
— Выходит, он тебя изнасиловал.
— Да нет же!
— Ладно, замнем.
— Я правда не думала, что тебя это так затронет…
— Замнем, я сказал. Не хочу я этого слышать.
Он уже кричал в голос. Такие разговоры стоят очень близко к магии. Произносишь что-то, и мир меняется. Слова причиняют боль, доводят кого-то до слез, гонят прочь, облегчают твою душу, портят тебе жизнь. Квентин согнулся, уперся лбом в холодный мрамор скамейки, закрыл глаза. Интересно, сколько теперь времени. Голова немного кружилась — заснуть бы прямо здесь и сейчас. Он хотел сказать Элис, что не любит ее, но не мог, потому что любил. Не всякую ложь можно выговорить.
— Скорее бы это кончилось, — сказала она.
— Что «это»?
— Миссия, приключение — как оно там называется. Домой хочу.
— А я нет.
— К добру это не приведет. Кто-нибудь обязательно пострадает.
— Надеюсь. Сдохнем, так хоть не напрасно. Тихой мышкой быть тоже надоедает.
Элис пробормотала что-то.
— Не понял.
— Не смей говорить о смерти. Ты ничего в этом не понимаешь.
Тугое кольцо, сжимавшее грудь Квентина, помимо его воли разжалось. Издав нечто среднее между смехом и кашлем, он выпрямился.
— С ума сойти. Нет, буквально.
Анаис обсуждала с Бамсом карту, которую он чертил на миллиметровой, похоже, бумаге. Она окончательно повязалась с проводниками и нарочно тыкалась грудью в его плечо. Джош куда-то девался, Пенни и Элиот прилегли на полу, положив рюкзаки под голову. Элиот так достал Дженет, что она пообещала избавиться от своего револьвера.
— Неужели тебя до сих пор привлекает эта идея с королями и королевами? — спросила Элис. — Не раздумал еще занимать трон?
— Еще чего. — Квентин не сразу вспомнил, для чего они здесь, но это был честный ответ. Трон — именно то, что ему сейчас требуется. Устроившись в Белом Шпиле с должными почестями и со всеми удобствами, он, возможно, найдет в себе силы как-то осмыслить все это. — Я не идиот, чтоб раздумать.
— Знаешь, что смешнее всего? — вдруг оживилась она. — Ничего ты на самом деле не хочешь. И не будешь счастлив, даже если все пройдет как по маслу. Ты уже отрекся от Бруклина, отрекся от Брекбиллса — в свое время и от Филлори отречешься. Как и от нас всех, само собой. С нашими проблемами мы бы как-нибудь справились, но для тебя это слишком легко. Что бы ты дальше делал? Остался бы со мной навсегда, вот где ужас.
— Проблемы у нас, говоришь? — На них стали оборачиваться, и Квентин перешел на драматический шепот. — Ну да, есть одна. Ты с Пенни трахнулась, вот в чем наша проблемка.
Элис это проигнорировала. Она продолжала говорить, и Квентин, если б не знал ее так хорошо, мог бы усмотреть в ее голосе нежность.
— Я не буду мышкой, Квентин. Я согласна рискнуть. Если ты взамен, хоть на секунду, посмотришь на свою жизнь и поймешь, как она прекрасна. Хватит искать очередную тайную дверь, которая тебя приведет к реальности. Хватит ждать. Пойми наконец, что ничего больше нет. Выбор за тобой: радоваться тому, что имеешь, или быть несчастным до конца дней своих.
— Нельзя стать счастливым по собственному желанию.
— Верно, нельзя — как и несчастным, с другой стороны. Хочешь и дальше быть мудаком, который даже в Филлори умудрился остаться несчастненьким? Потому что сейчас ты как раз такой.
В ее словах была доля правды, но Квентин находил, что это чересчур сложно. Или чересчур просто. Он вспомнил свою первую брекбиллсскую неделю, когда они с Элиотом теплым летним днем катались на лодке и смотрели, как все прочие на реке трясутся от холода. Элис смотрит на него и видит, как он дрожит. Странно. Он думал, что труднее магии ничего нет, а оказалось, что она самая легкая из всего.
— А ты-то зачем сюда шла, если тебе это все ни к чему? — спросил он.
— В самом деле, зачем? Разве только за тобой присмотреть.
Квентин бросил взгляд на других. Дженет в красной футболке с белой звездой и штанах цвета хаки сидела у стенки с закрытыми глазами и револьвером на коленях, но, кажется, не спала. Как ей не холодно? Словно чувствуя на себе его взгляд, она вздохнула и облизнулась, как маленькая.
Элис не сводила с Квентина глаз. Мозаика представляла собой вихрь зеленых щупалец, белых гребней и обломков крушения. Он подъехал к ней по лавке и крепко, прихватив губы зубами, поцеловал.

* * *

Они заблудились — больше это невозможно было скрывать. Коридоры ветвились, образуя настоящий лабиринт. Карта Бамса, которую он без конца подправлял, заняла уже несколько листов миллиметровки. Оставлять за собой светящиеся следы, чему они научились в Брекбиллсе, было, по мнению того же Бамса, опасно. Каждая из тысяч шагающих фигур, грубо изображенных в профиль на стенах, держала в руке свой особый знак: пальмовый лист, факел, ключ, меч, плод граната.
Здесь было темно, и осветительных чар ненадолго хватало. Скорость их прохода по коридорам увеличилась вдвое, настроение соответствовало пикнику под нависшей грозовой тучей. Новые ботинки причиняли Квентину сущие муки, левую лодыжку пронзало болью на каждом шагу.
Он рискнул оглянуться назад. Из глубины лабиринта исходило багровое зарево, и ему крайне не хотелось узнавать, что это такое там светится.
На следующей развилке они застряли. Бамс утверждал, что нужно свернуть направо, Джош интуитивно чувствовал, что левый поворот «выглядит более обещающим». По стенам тянулись пейзажи с пляшущими фигурками, хитроумно обманывающие глаз. Где-то вдали громко хлопали двери.
Теперь уже все видели, что позади становится все светлей, как при восходе подземного солнца. Дисциплина разболталась. Они уже не шли, а почти бежали, и Квентин опасался, как бы кто-нибудь не отстал. За Элис он следил неусыпно. Она запыхалась от быстрого шага. В дырке на спине, откуда вырвался демон, мелькал черный лифчик, непостижимым образом уцелевший. Жаль, что нет пиджака или куртки, чтобы прикрыть ее.
— Надо бы сбавить ход — еще потеряем кого-нибудь, — сказал он, догнав Бамса.
— Они уже идут по нашему следу. Нельзя останавливаться, — ответил тот.
— Какого хрена! Почему вы об этом заранее не подумали?
— Это входит в программу, земное дитя, — огрызнулся Бамс. — Не нравится — отправляйся домой. Филлори нужны короли и королевы: разве эта цель не стоит того, чтобы за нее умереть?
Больно надо, подумал Квентин. Права была шлюшка-нимфа: это не наша война.
Вломившись в какую-то дверь и выпутавшись из висевшего за ней гобелена, они увидели длинный, освещенный свечами стол. Он, словно только что накрытый невидимыми официантами, прямо-таки ломился от всевозможных горячих блюд, и конца ему не было. Гобелены поражали красотой и богатством деталей, столовое серебро сверкало, в хрустальных кубках золотилось и рдело вино. Сбывшийся сон голодного, да и только.
— Ничего не трогать! — скомандовал Бамс. — Не есть и не пить!
— Слишком много дверей. — Красивые зеленые глаза Анаис шмыгали во все стороны. — Того и гляди нападут.
В глубине зала действительно появились две большие обезьяны — Квентин не знал точно, как называется этот вид. Их темно-карие глаза выражали легкую скуку.
С полной синхронностью они достали из заплечных мешков свинцовые шары размером с мячи для гольфа и отработанным броском послали их в группу магов.
Квентин, схватив Элис за руку, укрылся за гобеленом, который успешно погасил один из снарядов. Другой шар сбил со стола подсвечник и превратил в пар жидкость из четырех бокалов подряд — при других обстоятельствах Квентин оценил бы такой спецэффект. Элиот схватился за лоб, пораненный осколком стекла.
— Да убейте же их кто-нибудь! — взмолилась Дженет из-под стола.
— Нет, в самом деле, — пожаловался Джош. — Это даже не мифология. Хоть бы единорогов прислали, скажем.
— Выпускай демона, Дженет, — посоветовал Элиот.
— Уже! — крикнула она. — В ту самую ночь, когда их вселили! Пожалела и выпустила.
Мимо Квентина, сжавшегося в комок за плотным ковром, неторопливо прошли чьи-то ноги. Пенни, выступивший навстречу врагу, делал быстрые жесты двумя руками и высоким чистым тенором распевал заклинание. Спокойный, серьезный, озаренный дрожащими огнями свечей, в одной майке и джинсах, он уже не казался пародией на молодого воина-мага, а был им. Может, и Элис он показался таким в ночь, когда они переспали?
Одной рукой он остановил в воздухе оба свинцовых шара. Они повисели секунду, как сраженные в полете колибри, и грохнулись на пол. Огненное семечко, вылетевшее из другой руки Пенни, ширилось и раскрывалось, как парашют. Пламя накрыло сперва гобелены по обе стороны зала, потом обезьян. Оба шарометателя исчезли бесследно, десятифутовый отрезок стола превратился в ревущий костер.
— Есть! Получите, суки! — Пенни дал временный отдых филлорийскому лексикону.
— Любительщина, — проронил Бамс.
— Если у меня останется шрам, я оживлю этих тварей и убью снова, — пообещал Элиот.
Они двинулись в противоположную от огня сторону, мимо деревянных стульев с прямыми спинками. Узость помещения мешала им построиться боевым порядком — декорация, как в Скуби-Ду. Квентин, круша посуду, перескочил через стол, точно герой боевика через вездеход, подожженный огненной птицей.
В зал со всех сторон поступала живность из «Алисы в Стране чудес». Виды и части тел перемешивались самым причудливым образом вопреки законам классификации. Неужто после ухода Четуинов население Филлори докатилось до сожительства между людьми и животными? Помимо хорьков, кроликов, гигантских мышей, мартышек и одного жутковатого пекана здесь присутствовали люди со звериными головами: хитрый лис, похожий на колдуна, ящерица с дерзкими глазами, копьеносец с шеей и головой розового фламинго.
Чур схватила со стола нож, зажала лезвие между большим и указательным пальцами и метнула прямо в глаз лису.
— Уходим, — скомандовала она. — Держитесь кучно и не подпускайте их близко.
Отступление продолжалось. Зазор, который они старались удерживать между собой и противником, то и дело нарушался. Все постоянно спотыкались о стулья, а неприятель предпринимал массированные атаки или, хуже того, врывался через потайную дверь прямо в центр группы. Первые десять секунд Квентин и Элис держались за руки, потом это сделалось практически невозможным. Стычка, не похожая на все предыдущие, грозила вылиться в гонку быков. Зал казался бесконечным, а возможно, и был таким. Свечи, зеркала, блюда с яствами придавали всему до нелепого праздничный вид. Если бы они сейчас решили прибегнуть к пуговице, трудновато было бы собрать всех в кружок.
Квентин продвигался с ножом в руке, не зная, сумеет ли им воспользоваться. Как на физкультуре — прикидываешься частью команды, отчаянно в то же время надеясь, что никто не передаст тебе мяч. Из-за гобелена прямо перед ним сиганула громадная кошка, и Чур, бесстрашно ринувшись на нее, наверняка спасла Квентину жизнь. Они сцепились и дрались на полу, пока Чур не оглушила противницу головой. Квентин помог ей встать, и они побежали дальше.
Бамс устроил настоящее шоу. Он вскочил на стол и шел по нему, выпаливая с поразительной скоростью односложные формулы. Волшебную палочку он заткнул за ухо, длинные черные волосы потрескивали, энергия изливалась из кончиков пальцев. Квентин заметил, что иногда он выдает два разных заклятия одновременно — атакует правой рукой, делает что-то другое левой. Потом он увеличил обе руки, схватил каждой два стула и сразил полдюжины неприятелей тремя точными взмахами.
Пенни превратил часть стола в боевую сороконожку — она молотила филлорийцев, пока те не порубили ее на куски. Даже Квентин послал из потной ладони пару волшебных снарядов. Взмокшая Чур сложила, пошептала и разняла руки, полыхнувшие страшным белым огнем. Персонажу с ятаганом — то ли в леопардовой шкуре, то ли настоящему леопарду выше пояса — она насквозь прошибла грудь кулаком.
Враг при всем при том наседал не на шутку. Нужен был какой-то стратегический ход. Комната наполнилась телами и дымом. Квентин со свистом дышал сквозь зубы, в голове тарахтела психованная, без всякого смысла песенка.
Где-то в процессе он всадил свой нож в чей-то мохнатый живот. Он не видел лица этой твари — конечно, твари, не человека же в самом деле, — но запомнил, как лезвие сквозь резиновые мышцы проходит в нутро и как стискивают его потом эти мышцы. Он отдернул руку, как ошпаренный, и оставил свое оружие в животе.
Джош сгорбился и выпустил своего демона. То же самое сделал Элиот. Демон Элиота, расписанный с ног до головы в черно-желтые полосы, особенно впечатлял. Он боком, по-кошачьи, перелез через стол и с откровенным восторгом ринулся в бой.
— Черт! Дальше-то что? — крикнула Дженет.
— Уходи в боковую дверь, вот что, — хрипло откликнулся Элиот.
Схватка на мгновение приостановилась, словно неприятель чего-то ждал. Затем пол содрогнулся, стена обрушилась, и в зал вступил железный, раскаленный докрасна великан.
В голову Чур угодил кирпич, и она упала, будто подстреленная. От великана шли волны жара, пыльный воздух вокруг него колебался. Все, к чему он прикасался, воспламенялось. Не умещаясь под потолком, он уперся руками в пол. Его лишенные зрачков глаза светились расплавленным золотом. Тело Чур вспыхнуло под его железной стопой.
Все обратились в бегство, спасаясь от той же участи и нестерпимого жара. У выходов образовались пробки. Квентин, ища Элис, не видел ни одного человеческого лица. В конце концов он рискнул оглянуться: в середине зала одиноко чародействовал Джош.
В очередном припадке патологической мощи он опять сотворил черную мини-дыру. Тогда, на вельтерсе, она чуть не вывернула из земли дерево, теперь со звуком автоматной очереди всосала разом все гобелены, содрав их с колец. Свет в зале стал тускло-янтарным. Озадаченный великан присел, наблюдая невиданное явление. Огромные ярко-красные член и мошонка болтались меж его ног, как язык колокола.
Квентина как-то само собой вынесло в темный, прохладный боковой коридор. Звук выключился, как в телевизоре. Поначалу он рванул во всю прыть, потом перешел на нормальный бег, на трусцу, на шаг. Бежать он при всем желании больше не мог: воздух жег легкие. Согнувшись, он уперся руками в колени. Спина за правым плечом невыносимо чесалась. Он пощупал, обнаружил торчащую в том месте стрелу и недолго думая ее выдернул. Брызнула кровь, но особой боли он не почувствовал — стрела вошла на какой-нибудь дюйм, если не меньше. Легкое жжение от раны и древко в руках как-то даже помогали ему, связывали с реальностью. Тишина после недавнего гвалта ошеломляла.
Несколько минут он позволял себе радоваться, что дышит прохладным воздухом, никуда не бежит, что он здесь один и немедленная смерть ему не грозит — но опасность продолжала напоминать о себе, отравляя хрупкую радость. Вдруг он единственный, кто остался в живых? Он понятия не имеет, как выйти из подземелья — значит, так и так пропадать. Квентин, как похороненный заживо, остро чувствовал толщу земли и камня над головой. Даже если каким-то чудом он выберется, пуговицы у него нет, и на Землю он вернуться не сможет.
Шаги в темноте. Кто-то идет — кто-то со светящимися руками. Квентин устало принялся готовить новый волшебный залп, но вовремя узнал Элиота и обмяк на полу.
Некоторое время оба молча сидели у стенки. Камень холодил ранку на спине Квентина. Рубашка Элиота выбилась из брюк, одна щека почернела от копоти. Он взбесился бы, если б знал.
— Ты как, в порядке?
Элиот кивнул.
— Чур погибла.
Элиот, вздохнув, запустил светящиеся руки в густую волнистую шевелюру.
— Знаю. Видел. Не думаю, что мы чем-то могли помочь. Тот красный играет не в нашей лиге.
Они снова умолкли. Слова, теряя всякий смысл, падали в пустоту. Мир не нуждался в них. Элиот подал Квентину флягу с чем-то крепким, Квентин выпил и отдал назад. Связь между ним и собственным телом немного наладилась. Он подтянул колени, обхватил их руками и сказал непонятно зачем:
— Меня стрелой ранило. В спину.
— Надо идти, — сказал Элиот.
— Правильно.
— Искать остальных. Пуговица у Пенни. Соображает, несмотря ни на что, отметил про себя Квентин. Насколько же он сильнее меня.
— Там этот, красный.
— Без пуговицы никак, — констатировал Элиот. Квентину хотелось пить, но где взять воды? Он не помнил, куда дел свой рюкзак.
— Хочешь посмеяться? — спросил Элиот. — По-моему, Анаис с Бамсом перепихнулись.
— Чего? — Пересохшие губы Квентина вопреки всему разошлись в улыбке. — Когда бы они успели?
— А после второй драчки. На отдыхе.
— Ух ты. Бедняга Джош. Инициативные, однако, ребята.
— Ага. Но Джошу не позавидуешь.
— Точно.
Обычная тема брекбиллсских разговоров.
— Можешь смеяться дальше, — продолжал Элиот, — но я не жалею, что здесь оказался. Даже если из этого ни хрена не выйдет, пойти все равно стоило. Умную вещь сказал, да? Зато правда. На Земле я бы спился ко всем чертям.
Да, верно — для Элиота другого выхода не было. Квентину даже стало несколько легче.
— Сниться ты и здесь можешь.
— Ну нет, не с такими темпами.
Квентин встал, размял затекшие ноги, и они двинулись в ту сторону, откуда пришли.
Квентин больше не боялся, только волновался за Элис. Адреналин тоже весь вышел. Остались жажда, натертые ноги и ссадины, которые он не помнил как получил. К ранке от стрелы присохла рубашка, и она напоминала о себе на каждом шагу.
Вскоре стало ясно, что беспокоиться в общем-то не о чем — они даже в банкетный зал не находили дорогу. Свернули не туда, вероятно. Ориентирующие чары успеха не принесли: их языки нуждались в большой дозе оливкового масла, чтобы хоть как-то ворочаться.
Квентин подождал Элиота, писающего у стенки. Похоже, это конец, но деваться некуда — надо идти. Может, это часть истории, тупо размышлял Квентин. Сначала плохо, потом раз — и все хорошо. Который, интересно, час там, наверху? Ему сдавалось, что он всю ночь провел на ногах.
Кладка стен, казавшаяся все более древней, сменилась необработанной гладкой скалой. Они шли по самому краю этой подземной вселенной, среди разрушенных эрозией планет и меркнущих звезд. Коридор, перестав ветвиться, все время забирал влево. Квентин испытывал чувство, что тот закручивается все туже, как спираль раковины наутилуса. Логика, насколько в мире еще оставалась какая-то логика, подсказывала, что закручиваться без конца он не может — так оно, как вскоре выяснилось, и было.

ОВЕН

Выяснилось также, что эта мысль пришла в голову не ему одному.
Квентин и Элиот стояли на пороге большой круглой комнаты, щурясь на свет факелов. Этот подземный зал, в отличие от всех предыдущих, был, похоже, естественным гротом. Пол песчаный, потолок неровный, со сталактитами и прочими висюльками, о которые очень просто шишку набить. Было холодно, сыро и тихо. Где-то, неведомо где, журчал подземный ручей.
Все остальные, кроме бедняги Чур, уже собрались здесь. Джош и Элис у одного подземного хода, удрученная Дженет у другого, Бамс и Анаис у третьего, Пенни у четвертого. Как участники игрового шоу в усыпанной блестками декорации.

Все выглядело так, будто они чудесным образом очутились здесь в один и тот же момент. Квентин перевел дух. Чувство облегчения струилось сквозь него, как теплый раствор из капельницы. Он был так рад видеть их всех до единого — даже Бамса, старого волкодава. Даже Пенни, поскольку рюкзак, предположительно с пуговицей внутри, был при нем. Значит, история еще не окончена. После всего плохого все еще может в целом кончиться хорошо. Трагедия, да, но смягченная, не тотальная. Лет через пять, преодолев посттравматический стресс, они будут собираться и вспоминать об этом. Может, реальное Филлори не так уж и отличается от того, куда он так стремился попасть.
Короли и королевы. За славу нужно платить.
На каменной глыбе посреди грота лежала большая лохматая овца — нет, баран, потому что с рогами. Глаза закрыты, морда покоится на короне, простом золотом обруче, зажатом между передними подогнутыми ногами. Мертв или спит? Или это просто статуя такая реалистическая?
Квентин шагнул вперед осторожно, как после целого дня на потрепанной штормом яхте. Песчаный пол был утешительно плотным.
— Я почти уже не надеялся, что застану тебя в живых, — хрипло сказал он Элис.
Джош решил, что это обращено к нему. Лицо прирожденного комика стало пепельным — он выглядел, как призрак, увидевший другой призрак.
— Да уж, — просипел он, откашливаясь в кулак.
— Так что там было-то? Ты дрался с тем утюгом или как?
— Вроде того. Почувствовал, что сейчас рожу что-то суперское, и поплыл по течению. Кажется, я наконец-то ощутил то, что чувствуете вы все. Получилась черная дыра, нехилая в общем. Он посмотрел на нее своими жуткими золотыми гляделками, потом на меня, а потом она его засосала. Башкой вперед. С потрохами слопала. Я посмотрел еще, как он ногами дрыгает, и слинял в темпе. Ты хоть видал, какие у него причиндалы? Мачо!
Квентин и Элис обнялись, прочие загомонили, обмениваясь впечатлениями. Все как-то ухитрились выбраться из банкетного зала относительно целыми. Анаис показывала обгоревшие сзади кудряшки. Дженет единственной не удалось уйти в боковую дверь, и она добежала до самого конца зала; конец все-таки имелся, хотя бежать пришлось битый час. «Три года занятий кроссом», — гордо прокомментировала Дженет. Она даже бокал вина со стола выпила, и ничего — только захмелела слегка.
Надо же, что им довелось пережить — никто не поверит. Квентин так вымотался, что его хватало на одну только мысль: мы это сделали. Элиот пустил свою фляжку по кругу. Поначалу это была игра, потом она обернулась страшной реальностью, но теперь понемногу опять превращалась в игру, в нечто такое, что представлялось им тем чудесным роковым утром в Манхэттене. Конкретный кайф. Настоящее приключение. Разговоры вскоре иссякли — все просто стояли кружком, смотрели друг на друга, крутили головами и ухмылялись, как дураки.

В этот момент послышался нутряной сухой кашель, и чей-то голос сказал:
— Добро пожаловать.
Овен открыл глаза.
— Добро пожаловать, дети Земли. И ты, отважное дитя Филлори, — добавил он в адрес Бамса. — Мое имя Эмбер.
Он принял сидячее положение, уставив на них горизонтальные, похожие на арахис, овечьи зрачки. Его руно отливало бледным золотом, уши смешно торчали из-под могучих крученых рогов.
Один только Пенни знал, что делать в такой ситуации. Скинув рюкзак, он опустился перед овном на колени и почтительно склонил голову.
— Мы искали корону, а нашли короля. Я почитаю за честь и привилегию присягнуть вам на верность, милорд Эмбер.
— Благодарю, сын мой.
Эмбер благосклонно приспустил веки. Слава Богу, крутилось у Квентина в голове. Нет, без балды — слава Богу. Это действительно он. Другого объяснения нет. Эту милость фортуны они заслужили не своим героизмом — их привел сюда Эмбер. Он спас их. Это последний зачет, за которым должна последовать коронация.
Кто-то еще преклонил колени — Квентин даже не посмотрел кто. Сам он был пока не готов. Может, через минуту — сейчас точно не тот момент. Вообще-то хорошо бы после стольких часов на ногах. Не зная, что делать с руками, Квентин сложил их на животе.
Эмбер говорил что-то, но он особенно не вникал. Ничего путного, скорее всего, — в книгах он тоже всегда пропускал речи обоих овнов. Где, кстати, Амбер? Они ведь всегда ходят парой.
— …с вашей помощью. Пора нам вернуть себе законную власть над этой землей. Выйдя отсюда, мы вернем Филлори былую славу…
Пусть себе мелет, Элис перескажет потом. В книгах эти двое всегда выглядели малость зловещими, а в реальности Эмбер ничего, симпатичный. Понятно, почему филлорийцы ничего против него не имеют. Он как Санта из торгового центра, которого никто не принимает всерьез. Посмотреть на него — баран и баран, разве что покрупнее, лучше ухожен и производит впечатление разумного существа. Смешно, в общем.
Как трудно сосредоточиться. В голове сплошной туман от усталости, облегчения, Элиотовой фляжки. Приветственные речи само собой, но где ж все-таки вода-то журчит? Смерть как пить хочется.
Вот она, корона, между его копытами. Может, попросить надо? Или он сам отдаст ее, когда сочтет нужным? Вопрос этикета, как на званом обеде. Вообще-то ее полагалось бы вручить Пенни за то, что подсуетился вовремя, а всех остальных сделать подданными. Не особо, конечно, хочется, чтобы Пенни стал верховным правителем. Неужели это ему в итоге достанется роль героя?
— У меня вопрос, — совершенно неожиданно для себя сказал Квентин. Эмбер прервался. Крупный экземпляр, да — футов пять в холке. Губы черные, овчина, должно быть, мягкая и пушистая. Зарыться бы в нее лицом, выплакаться как следует и уснуть. Пенни сделал страшные глаза, обернувшись назад. — Не хотелось бы допытываться, но если вы Эмбер, то почему остаетесь здесь? Почему не вышли и не помогли своему народу?
Вот угораздило. Он не хотел обострять, хотел только выяснить, зачем их заставили пройти через все эти муки. Разобраться с этим, а потом уж двигаться дальше.
— Высокопарно получается… но вы все-таки бог, а там все разваливается. Многие, наверно, просто не могут понять, где вы были все это время. Почему вы обрекли их на такие страдания?
Вместо жалкой дрожащей улыбки, которую Квентин только и сумел выдавить из себя, тут больше подошел бы наглый оскал, и тон мог быть поуверенней. Ну уж простите, так получилось. Эмбер издал легкое блеянье. Рот у него, в отличие от человеческого, двигался больше вбок, внутри виднелся розовый, неповоротливый бараний язык.
— Прояви уважение, — укоризненно сказал Пенни, но Эмбер, воздев черное копыто, произнес чуть более жестким тоном:
— Позволь напомнить, человеческое дитя: мы не слуги вам. Мы действуем лишь по собственному желанию, не по вашей прихоти. Некоторое время мы пробыли под землей, это так. Трудно сказать, сколько именно, ибо солнце не заглядывает сюда, но по крайней мере несколько месяцев. Мы укрылись здесь, оттого что пострадали в борьбе со злом, которое пришло в Филлори.
Он слегка повернул продолговатую золотистую голову, и стало видно, что одна из его задних ног сломана и не может служить опорой.
— Я что-то не понимаю, — вмешалась Дженет. — Вы здесь бог или один из богов — разве это не делает вас всемогущим?
— Законы, о которых мы говорим, выше твоего понимания, дочь моя. Созидание на одной чаше весов, разрушение на другой. Они вечно колеблются, но разрушать легче, чем созидать, и есть существа, которые по природе своей являются разрушителями.
— Зачем же вы создаете то, что способно повредить вам или кому-то из ваших созданий? Вы хоть знаете, сколько мы выстрадали?
— Я знаю все, дочь моя, — сурово ответил овен.
— Ну так послушайте, — подбоченилась Дженет. Жалость к себе так ее одолела, что остановиться она уже не могла. — Мы, люди, несчастны по определению. Мы ненавидим сами себя, ненавидим друг друга и порой очень жалеем, что вы или кто-то другой сотворили нас и тот говенный мир, в котором нам приходится жить. Знаете, да? Тогда в другой раз постарайтесь халтурить поменьше.
Настала звенящая тишина. Факелы чадили на стенах, стреляя копотью до самого потолка. Квентин, чувствуя правоту этих слов, разозлился и в то же время занервничал.
— Тебя снедает гнев, дочь моя, — с бесконечной добротой молвил Эмбер.
— Я вам не дочь. — Дженет скрестила руки. — И ни фига меня не снедает.
Овен тяжко вздохнул. Слеза из большого влажного глаза скатилась в золотистую шерсть. Квентину невольно вспомнился гордый индеец из старой социальной рекламы, призывавшей не засорять природу.
— Во дает! Овна и того до слез довела, — прошипел Джош ему на ухо.
— Зло вздымается грозным валом, — (Эмбер, как это водится у политиков, вернулся к основной теме), — но ваше прибытие обратит его вспять.
Не обратит, с тошнотворной ясностью понял Квентин.
— Вас держат здесь против воли, — сказал он. — Вы узник. Правда?
Ничего, выходит, еще не окончено.
— Тебе многого не дано понять, человек. Ты всего лишь дитя.
— Ведь правда же? — продолжал, не слушая, Квентин. — Кто-то заточил вас сюда, и вы не можете выйти. А нам выпала роль спасателей.
— Где ваш брат? — всполошилась Элис. — Где Амбер?
Все застыли, впившись глазами в черные губы Эмбера.
— Ммм, — потер подбородок Элиот. — Все может быть.
— Амбер умер, не так ли? — произнесла Элис. — Это место — не гробница. Это тюрьма.
— Или ловушка, — добавил Элиот.
— Послушайте меня, дети человеческие. Есть законы, которых вам не понять. Мы…
— Слышали уже, — фыркнула Дженет.
— Но кто это сделал? — размышлял, глядя в пол, Элиот. — У кого хватило силенок сделать такое с Эмбером? И для чего это надо? Разве что Часовщица могла бы, но все это очень странно.
Квентин чувствовал покалывание в спине. Того и гляди сюда явится тот или те, кто сломал Эмберу ногу, и драка начнется сызнова. Он не знал, выдержит ли еще один бой. Пенни так и стоял на коленях, но затылок под его запрокинутой к Эмберу головой налился багровой кровью.
— Пора, сдается мне, жать на кнопку, то есть на пуговицу, — сказал Джош. — Вертать назад в Нигделандию.
— У меня есть идея получше, — отозвался на это Квентин.
Надо брать ситуацию в свои руки, рассуждал он. Можно, конечно, и отступить, но ведь корона здесь, у них перед носом. Они почти дома и еще могут выиграть, если найдут способ дойти до конца истории. Если еще немного продержатся. И он, кажется, этот способ нашел.
Квентин порылся в брошенном рюкзаке Пенни. Тот, конечно, запихал нужную вещь черт знает куда, но искомое, завернутое в красную бандану, обнаружилось все-таки между энергетическими батончиками, складным ножиком и запасными трусами.
Рог был меньше, чем ему помнилось.
— Помните, что нимфа сказала? — Квентин поднял его, чтобы все видели. — «Когда вся надежда будет потеряна»…
— Дай-ка сюда, — велел Бамс, подозрительно молчавший с самого пробуждения Эмбера. Анаис цеплялась за его руку.
Квентин не дал. Все загомонили разом; Пенни выяснял отношения с Эмбером.
— А что, вполне может сработать, — рассудил Элиот. — Почему не попробовать, в Город всегда успеем слинять. Кого он, по-твоему, вызывает?
— Дитя человеческое, — воззвал овен. — Дитя человеческое!
— Давай, Кью, — сказала необычайно бледная Дженет. — Давай, не тяни.
Элис молча кивнула.
Серебряный мундштук отдавал металлом, как батарейка или никелевая монета. Квентин набрал столько воздуха, что ребра расширились и боль прошила раненое плечо. Он не совсем представлял, что надо делать — стиснуть губы на манер трубача или просто подуть, как в игрушечную дудку, — но рог как бы сам по себе выдал чистую, высокую, округлую ноту, словно музыкант из симфонического оркестра вступил со своей валторной. Все теперь смотрели только на Квентина. Звук рога, хоть и негромкий, заставил смолкнуть все остальное. Простая, естественная, одинокая нота звучала, как мощный аккорд, и Квентин тянул ее, пока хватило дыхания.
Потом и она затихла, как будто ее и не было. Квентин чувствовал себя глупо, точно в пищалку дунул. Чего он, собственно, ждал? А черт его знает.
— Знал бы ты, что натворил, дитя, — молвил овен.
— Я хотел вытащить нас из этой заварухи, ничего больше.
Овен поднялся на своем пьедестале.
— Напрасно вы явились сюда, дети Земли. Никто вас не звал. Жаль, что наш мир — не тот рай, который вам грезился, но создавался он не для вашего удовольствия. Филлори — не развлекательный парк, чтобы устраивать в нем игрища с коронами и мечами.
Квентин видел, что Эмбер старается перебороть какое-то сильное чувство, но не сразу понял, что это страх. Старого овна прямо-таки трясло.
— Мы пришли не за этим, Эмбер, — ответил он.
— Ну еще бы, — глубоким басом откликнулся тот. Трудно было смотреть в его нечеловеческие глаза, сплошь желтые; зрачки напоминали положенные набок восьмерки, символы бесконечности. — Ты пришел, чтобы спасти нас. Чтобы стать нашим королем. Но скажи, Квентин: как ты надеялся сделать это, если даже себя самого не можешь спасти?
Катастрофа, начавшаяся сразу же вслед за этим, избавила Квентина от необходимости отвечать.
В пещере возник человек небольшого роста в аккуратном сером костюме. Лиственная ветка, висящая в воздухе, скрывала его лицо. В точности такой, каким он запомнился Квентину: тот же костюм, тот же клубный галстук. Наманикюренные розовые руки сложены впереди. Точно Квентин и не выходил никогда из той памятной аудитории — по-своему он действительно так из нее и не вышел. Абсолютный ужас, охвативший его, был чем-то сродни покою. То, что им всем недолго осталось жить, не оставляло сомнений.
— Кажется, это была моя реплика, — мягко, с интонациями образованного англичанина произнес Враг.
Эмбер взревел так, что весь грот затрясся и с потолка упал сталактит. Пасть у него была розовая с черными пятнами, и в этот момент он не казался таким уж смешным. Под его руном, как валуны под покровом мха, вздулись мускулы. Он пригнул голову, выставил вперед острые концы крученых рогов и ринулся на человека в сером костюме.
Легким движением руки Враг отшвырнул его в сторону. Тот грохнулся о стену с противным бескостным звуком. Это выглядело неправильно с точки зрения физики, как будто Эмбер был легким, как лист, а Враг плотным, как звезда-карлик. Овен недвижимо лег на песок.
Враг стряхнул клок его шерсти с серого рукава.
— Все почему-то думают, что если боги старые, то их трудно убить. Ничего подобного. Они не сильнее нас, просто старше.
По песку зашаркали чьи-то шаги. Квентин взглянул — это уходил Бамс. Враг его не задерживал, но прочим вряд ли удастся уйти с той же легкостью.
— Да, он на моей стороне, — сказал Враг. — И Фарвел тоже, если вам интересно. И еще многие. Время овнов прошло, Филлори теперь — мой мир.
Он не хвастался, просто констатировал факт. Сволочь Бамс, сказал про себя Квентин. А я еще прикидывался, что мне нравится его паскудная куртка.
— Знаю, знаю: вы пришли сюда ради меня. Это неудивительно, я вас уже заждался — но все ли вы здесь собрались? Шутки плохи, знаете ли; у вас нет никаких шансов. — Взяв свою ветку двумя пальцами, он отвел ее прочь, точно солнечные очки снял. — Это мне больше не понадобится, хотя я уже привык.
Квентин сморщился, но вместо страшной личины увидел физиономию страхового агента: круглую, с мягким подбородком, почти мальчишескую.
— Не узнаёте, нет? — Враг взял с постамента корону и водрузил на свои седеющие виски.
— Господи, — ахнул Квентин. — Мартин Четуин.
— Собственной персоной, — весело подтвердил Враг. — И как я вырос с тех пор!
— Не понимаю, — дрожащим голосом произнесла Элис. — Как вы можете быть Мартином Четуином?
— Как же так? Разве вы пришли не поэтому? — Он вглядывался в их лица. Вся компания застыла на месте, но это был не магический столбняк, а обычный, вызванный страхом. — Что ж, — нахмурился Враг, — вряд ли это имеет значение. Но я полагал, что все дело в этом, и даже немного обижен.
Он скорчил рожицу грустного клоуна. Странно было видеть немолодого уже человека с ужимками английского школьника. Да, это безусловно Мартин, притом нисколько не выросший. В нем не чувствуется ни пола, ни возраста, как будто он перестал взрослеть в тот самый момент, как убежал в лес.
— Что же с тобой случилось? — спросил Квентин.
— Как то есть что? — Враг триумфально раскинул руки. — Я получил то, к чему стремился! Ушел в Филлори, а назад не вернулся!
Ситуация прояснилась. Мартина Четуина не похищали чудовища, он сам стал одним из них. Он нашел то, что до недавнего времени искал Квентин: способ остаться в Филлори, навсегда отмежевавшись от реального мира. Но цена оказалась слишком высокой.
— Увидев Филлори, я не хотел больше возвращаться на Землю. Нельзя показать человеку рай, а потом отнять. Долой богов, которые так поступают! Удивительно, чего только не достигнешь, когда возьмешься за дело с толком. Я завел очень интересных друзей в Темном лесу, очень полезных. — Он говорил непринужденно, как распорядитель на званом обеде. — Первым делом, конечно, нужно избавиться от так называемой человечности. Нельзя остаться человеком после того, что проделал я. И зная то, что я знаю. Теперь эта потеря меня уже не печалит.
— Друзья — это Часовщица? — осведомился Квентин.
— Часовщица! — возликовал Мартин. — Какая прелесть! Я иногда забываю, о чем написано в этих книжках, поскольку давненько их не читал. Нет, я не Часовщицу имел в виду. По сравнению с моей бандой она просто дилетантка, почти как вы. Однако довольно болтать. У кого пуговица?
Пуговица лежала в рюкзаке Пенни, прямо у Квентина под ногами. Я уже второй раз вызываю Врага, думал Квентин с невыносимой болью внутри. И навлекаю проклятье на всех, кто рядом со мной.
— Пуговица! У кого она?
Пенни пятился от существа в сером костюме, готовя какое-то незнакомое Квентину заклинание — новое секретное оружие, не иначе. Мартин с невероятной быстротой ядовитой рыбы захватил оба его запястья одной рукой. Пенни стал вырываться, лягнул врага в живот, уперся ему в грудь ногами. Враг всего этого, казалось, не замечал.
— Не выйдет, дружок. — Он широко, по-змеиному, раскрыл рот и откусил Пенни кисти.
С человеческими тупыми зубами у него это вышло не сразу — он долго мотал головой, стараясь перегрызть кости. Потом начал деловито жевать, а Пенни упал на песок, прикрыв телом культи, из которых хлестала артериальная кровь. Ноги у него дергались, как на электрическом стуле, кроссовки скребли песок, изо рта вырывались приглушенные завывания.
Враг пару раз сглотнул, двигая кадыком и жмурясь от удовольствия. Его улыбка, почти смущенная, выражала просьбу подождать немного, пока он доест.
— Черт-черт-черт-черт, — верещал кто-то… Анаис.
— Пуговицу, пожалуйста, — подал голос Мартин.
— Да что ж ты такое? — выдавил Элиот.
Мартин, достав носовой платок, промокнул кровь в уголке рта.
— То же самое, чем вы считали его. — Он показал на недвижное тело Эмбера. — Бог.
Грудь Квентина так сдавило, что он еле дышал.
— Зачем тебе пуговица? — спросил он. Пусть уж лучше говорит, чем грызет кого-то.
— Хочу увязать все концы. Я полагал, это само собой ясно. Пуговицы, насколько я знаю, — единственное, что может принудить меня вернуться на Землю. Я собрал почти все, остались только две, считая и эту. Бог знает, откуда эти зайцы их взяли — я так и не понял пока. Знаете, как травили меня родной брат и сестры, когда я убежал? Как зверя! — Его светские манеры на миг дали трещину. — Хотели меня вернуть. Эмбер и Амбер потом тоже занялись моей депортацией, но опоздали. Я и для них стал слишком силен. Еще эта сука, Часовщица. Она до сих пор мухлюет с временем, и корни ее поганых часовых деревьев доходят до середины этого поганого мира. За вами придет ее очередь: последняя пуговица как раз у нее. Когда все пуговицы будут моими, во вселенной не останется силы, способной меня одолеть.
Пенни перевернулся на бок. Его бледное, с закрытыми глазами, облепленное песком лицо выражало что-то вроде экстаза. Культи рук он прижал к груди, рубашка на нем промокла от крови.
— Что со мной, Кью? Я не буду смотреть, сам скажи. Очень все плохо?
— Да ничего, порядок, — пробормотал Квентин.
Мартин, сухо усмехнувшись на это, стал продолжать:
— Пару раз я все-таки возвращался назад. Во-первых, чтобы убить этого старого пидора Пловера. — Он задумчиво наморщил свой гладкий лоб. — Он еще не того заслуживал — жаль, что нельзя убить его еще раз. А во-вторых, когда ваш профессор Марч напортачил со своим заклинанием. Просто поглядеть, как там у вас дела. Я предполагал, что кто-то в Брекбиллсе вынашивает какие-то планы — иногда я чувствую будущее, — и был прав. Хотя съел, пожалуй, не ту студентку. — Мартин в предвкушении потер руки. — Ну-с, это все дело прошлое. Пуговицу, будьте любезны.
— Мы ее перепрятали, как твоя сестра Хелен, — сказала Элис. — Закопали. Если убьешь нас, никогда ее не найдешь.
Храбрая моя Элис. Это я во всем виноват. Квентин сжал ее руку. Колени под ним вихлялись.
— Прекрасно сыграно, моя девочка. Начать отрывать твоим друзьям головы или ты раньше скажешь?
— Зачем нас вообще убивать? — вмешался Квентин. — Мы тебе пуговицу, а ты нас оставишь в покое.
— Хорошо бы так, Квентин. Я в самом деле хотел бы, но это место, видишь ли, меняет тебя. — Он пошевелил лишними пальцами, из-за которых его руки выглядели как бледные пауки. — Потому-то овны и не хотели, чтобы люди оставались здесь слишком долго. Я, например, приобрел вкус к человечине. Никуда не уходи, Уильям, — попросил он, ткнув Пенни носком ботинка. — Фавны мне далеко не так нравятся.
Вот, значит, как зовут Пенни по-настоящему Уильям.
— Кроме того, я не хочу, чтобы вы строили против меня какие-то козни. Все заметили, что я обезвредил вашего главного чародея?
— Ах ты, гнида несчастная, — ровным голосом сказал Квентин. — Оно того даже не стоило, так ведь? Самое смешное, что ты сюда пришел затем же, зачем и мы. Ну что, счастлив теперь? Понял, что от себя никуда не уйдешь? Даже в Филлори.
Мартин зарычал и одни прыжком покрыл разделявшие их тридцать футов. В последний момент Квентин повернулся и хотел убежать, но Враг уже оседлал его, обхватил за грудь, вцепился зубами в плечо. Его челюсти с хрустом перекусили ключицу и разжались, примериваясь, где бы еще куснуть. У Квентина вырвался стон. Боли он боялся всегда, но невыносимая тяжесть сверху оказалась намного хуже. Он едва мог дышать. Выдать бы сейчас что-нибудь грандиозное, как на вступительном экзамене в Брекбиллсе, только он ведь и слова не сможет вымолвить. Квентин потянулся назад, пытаясь вдавить большие пальцы в глаза Врагу или оторвать ему уши, но нащупал только седеющие жидкие волосы.
Мартин дышал тяжело, как при любовном акте. Он все еще выглядел как человек, но рычал по-звериному, и воняло от него зверем. Конец все-таки оказался плохим, со слезами на глазах думал Квентин. Четуин сожрет его из-за пуговицы. Смешно. Он-то всегда полагал, что останется жив — все так полагают, не правда ли? Думал, что все будет как-то иначе. Что он сделал не так, где ошибся впервые? Поди теперь разбери.
Тяжесть вдруг свалилась с него, в ушах зазвенело. Элис всеми десятью бледными пальцами сжимала вороненый револьвер Дженет, и руки у нее не дрожали. Когда она еще дважды пальнула Мартину в спину, он повернулся к ней лицом, и третий выстрел пришелся в грудь. В воздухе закружились клочки пиджака и галстука.
Квентин рванулся вперед, как выскакивающая на берег первобытная рыба. Только теперь его настигла настоящая боль. Правая рука онемела и была уже не так прочно приделана к туловищу, кровь наполняла рот. Элис выстрелила еще два раза.
Сочтя, что уполз достаточно далеко, Квентин рискнул оглянуться. Поле его зрения замыкалось в кружок, как в финале мультиков про поросенка Порки. В этом кружке, шагах в десяти друг от друга, стояли Элис и Мартин Четуин.
Расстреляв все патроны, она бросила револьвер Дженет.
— Ладно. Посмотрим, чему еще твои друзья тебя научили.
Ее голос казался очень тонким в пещере, но страха в нем не было. Мартин, склонив голову набок, удивленно смотрел на нее.
Неужели она действительно намерена драться с ним? Время отсчитало десять бесконечно долгих секунд, и Мартин, только что стоявший на месте, вихрем метнулся к Элис.
Квентин видел его, как расплывчатое пятно, но она среагировала мгновенно — и как только ей удалось? Ее железные кинетические чары встретили Врага на полпути, еще в воздухе.
Он грохнулся об пол, вскочил, одернул костюм и снова кинулся в бой. Элис отступила в сторону, как матадор, и он пролетел мимо. Должно быть, она ускорила свою реакцию, как Пенни тогда со стрелой, и быстротой не уступала противнику. Квентин попробовал сесть, но в груди порвалось что-то, и он снова обмяк.
— Что, не заметил? — В голосе Элис нарастала уверенность, как будто пробный глоток бравады ей пришелся по вкусу. — А ведь это обыкновенная защита Флемиша. К восточному материалу я и не приступала еще.
Враг отломил сталагмит и метнул его в Элис, но каменное копье развалилось, не долетев до цели. Осколки свистнули во все стороны. Квентину показалось, что это сделала не она, а кто-то другой. Славная фаланга во главе с Элис.
Она, конечно, намного опережала их. Уследить за ее действиями мог разве только бедняга Пенни; Квентин никогда бы не подумал, что она на такое способна, что он так от нее отстал. Он просто маг, она — адепт магии. В свое время он бы ей позавидовал, но теперь чувствовал одну только гордость за свою Элис. Песок с пола, крутясь как рой рассерженных пчел, окутал голову Мартина, пытаясь проникнуть в рот, нос и уши. Тот отбивался, отчаянно молотя руками.
— Ах, Мартин. — На ее губах заиграла довольно злая улыбка. — Беда с вами, монстрами, — никакой теоретической подготовки. У тебя основы хромают, иначе ты не нарвался бы вот на это…
Ослепленный Мартин вступил прямо в огненный шар а-ля Пенни, но Элис продолжала ворожить, шепча и плавно шевеля пальцами. Одни чары перетекали в другие — блиц-турнир, одно слово. За огненным шаром последовала мерцающая сферическая тюрьма, за ней настоящий град волшебных снарядов; Элис и эти чары сумела усовершенствовать. Песчаный вихрь сгустился в безликого стеклянного голема, который тут же начал лупить Мартина кулаками. Сильно раскрасневшийся Мартин раздробил его встречным ударом и тут же припал на одно колено под невидимым гнетом.
Анаис послала в него молнию цвета охры, оставившую на сетчатке Квентина красные оттиски. Элиот, Джош и Дженет, взявшись за руки, обрушили на него камнепад. В пещере гудело от заклинаний, но Мартин, похоже, не принимал во внимание никого, кроме Элис.
Когда он, прямо с низкого старта, снова бросился на нее, Элис заслонилась серебристой прозрачной броней. Квентин такого еще не видел — мерцающая защита то появлялась, то исчезала. Одновременно в руке у Элис блеснул длинный шест, которым она саданула Зверя в живот. Взвились искры.
— Спектральные доспехи Фергюса, — объявила она, тяжело дыша. — Нравится тебе? Азбука, второй курс. Ты ведь в школе не учился, да, Мартин? В Брекбиллсе ты бы и часа не продержался.
Невыносимо было смотреть, как она бьется вот так, в одиночку. Квентин оторвал щеку от песка и попытался произнести хоть что-нибудь, хоть как-то отвлечь Врага, но губы его не слушались, как и пальцы, — напрасно он бил онемевшими руками об пол. Он никогда еще не любил Элис сильнее, чем в этот момент. Мысленно он переливал в нее всю свою силу — жаль, что она не чувствовала.
Поединок Элис и Мартина длился примерно минуту. Защитные чары сопровождались, видимо, инструкцией по рукопашному бою: Элис очень умело крутила своим шестом. Волосы у нее взмокли и прилипли ко лбу, но это не влияло на точность ее ударов. Когда чары истощились и доспехи пропали, она заключила в морозную броню самого Врага. Вся одежда на нем замерзла и отвалилась прочь, оставив его голым и белым, как рыбье брюхо.
Он подобрался уже так близко, что схватил ее за руку. Элис опять стала маленькой беззащитной девочкой, но ненадолго: пулеметная очередь заклинания преобразила ее в львицу с белой бородкой. Два зверя сцепились, норовя перегрызть горло один другому. Элис с яростным воем терзала задними лапами живот Мартина.
Дженет обходила их по кругу, заряжая на ходу револьвер. Патроны, не попадая в барабан, сыпались на песок, но стрелять было нельзя в любом случае — так перепутались оба противника. Миг спустя Врага стиснула кольцами пятнистая анаконда; потом Элис превратилась в орла, в медведя и, наконец, в жуткого скорпиона человеческой величины. Жало размером с крановый крюк вонзилось в спину Мартина Четуина. Под трескучие вспышки света бойцы оторвались от земли. Враг был сверху, но Элис разрослась и обернулась гибким белым драконом. Ее громадные крылья, ударив в песок, разметали всех по углам. Враг, тоже раздувшись, сделался великаном. Дракон, стиснув его когтями, послал струю голубого пламени прямо ему в лицо.
Огонь опалил Мартину брови и превратил его в негра. Квентин слышал, как трудно дышит Элис-дракон. Враг собрался с силами и двинул ее в нос кулаком.

Это вернуло ей человеческий облик. Из носа шла кровь. Голый Мартин плавно перекатился на бок, вскочил, достал откуда-то чистый платок и стер часть сажи с лица.
— О черт, — прохрипел Квентин. — Сделайте что-нибудь! Помогите ей!
Дженет, расстреляв все патроны, запустила в Мартина револьвером, который даже прическу ему не испортил.
— А чтоб тебе! — взвыла она.
Ну нет, решил Квентин. Это еще не конец.
— Эй, засранец! Ты кое о чем забыл. — Сплюнув кровью, Квентин выдал с лучшим кубинским акцентом, на какой был способен: — Познакомься с мой маленький друг!
Он произнес пароль, который назвал ему Фогг в ночь выпуска и который он столько раз прокручивал в голове. Что-то большое и твердое забилось у него под рубашкой, царапая спину, — и вырвалось вон.
Какого черта, подумал Квентин, увидев за острыми ушами какодемона дужки круглых очков. Демон в очках? Он завис над Квентином с задумчивым видом, не зная, с кем должен драться.
— Бей того, голого, — велел Квентин. — Спасай девушку.
Демон, подскочив футов на десять к противнику, сделал пару финтов, попытался переломать Мартину ноги и прыгнул ему на грудь. Мартин, демонстрируя всем своим видом, как устал он от этих нечестных приемов, перехватил демона на лету и стал запихивать его в рот — медленно, как геккон, поедающий паука. Демон выламывал ему пальцы, рвал волосы, пытался выцарапать глаза.
Беги, беги, замахал Квентин в сторону Элис. Она, не глядя на него, прошлась языком по губам, заправила волосы за уши и поднялась.
Ее изменившееся лицо говорило о каком-то решении, руки приступили к вступительной части чего-то крайне продвинутого. Когда она подала голос, Мартин с демоном взглянули на нее разом. Мартин, воспользовавшись моментом, свернул демону шею и затолкал его в рот целиком.
— Думаешь, ты самый крутой монстр в этой комнате? — спросила она.
— Не надо, — крикнула Дженет, но Элис ее не слушала. Все, кроме Квентина, уже явно поняли, что к чему.
— Нет-нет-нет! — сердито сказал Элиот. — Стой!
— Ты ведь никакой не маг, Мартин? — снова спросила Элис. — Просто маленький мальчик, который так и не вырос. — Она подавила рыдание. — Сожалею, но делать нечего.
Закрыв глаза, она стала читать заклинание. Квентин видел на ее лице всё пережитое ими, все страдания, которые они причинили друг другу, всё, что осталось в прошлом. Классические, еще времен Возрождения, чары влекли за собой огромный выход энергии. Квентин, спрашивавший себя, чего Элис хочет добиться, вдруг понял, что главное — не сами чары, а их побочный эффект.
Он пополз к ней, уже не заботясь о выживании.
— Нет! Нет!
Голубой огонь, вспыхнувший на кончиках ее пальцев, поднимался все выше, охватывая запястья. Когда загорелось лицо, Элис открыла глаза и с недоумением оглядела себя.
— Да я же горю, — почти нормальным голосом сказала она. — Вот уж не думала… — И закричала то ли в муках, то ли в экстазе: — Горю! О Боже! Квентин, это сжигает меня!
Мартин, медленно подбиравшийся к ней с другой стороны, остановился и стал смотреть, как Элис превращается в ниффина. Его лица Квентин не видел. Элис села, по-прежнему глядя на свои руки, до самых плеч охваченные огнем. Они напоминали световые сигналы на автостраде, но голубой огонь при всей своей яркости почему-то не сжигал плоть. Элис ничего больше не говорила и лишь стонала на все более высокой и громкой ноте. Пламя дошло до шеи, и звук прервался.
Новая Элис, меньше прежней, казалась вылитой из голубого расплавленного стекла. Вся пещера наполнилась голубым светом. Еще не завершив превращения, Элис оторвалась от пола. Она была теперь чистым огнем, и на ее лицо лег отпечаток безумия, свойственного всякому, кого нельзя отнести ни к живым, ни к мертвым. Она плыла над полом легко, как в бассейне.
Ниффин, который раньше был Элис, равнодушно смотрел на всех пустыми сапфировыми глазами. При всей своей мощи он выглядел хрупким, как венецианская стеклянная статуэтка. Квентин разглядывал его с отстраненным академическим интересом. Способность чувствовать ужас, любовь или горе покинула его вместе с периферическим зрением.
Это была не Элис, а грозный карающий ангел — голубой, обнаженный, лучащийся свирепым весельем.
Квентин, не дыша, смотрел, как она парит перед Мартином. Тот, чувствуя, что произошла какая-то перемена, предпринял еще одну из своих молниеносных атак, но ангел ухватил его одной рукой за аккуратную стрижку, другой за плечо и с коротким сухим звуком оторвал ему голову.
Квентин, не в силах больше принимать гаснущий сигнал изображения, опрокинулся на спину.
Его сознание, пародируя себя самого, описывало бесконечную петлю — растянутое как жвачка, прозрачное как целлофан. Охватить того, что сейчас случилось, оно не могло. Мир, каким знал его Квентин, не существовал больше. Он поудобнее устроился на песке; Мартин проявил большую заботу, собрав их в комнате с таким мягким, прохладным полом. Теперь, правда, этот чистый белый песок сильно испачкала их с Пенни кровь — интересно, Пенни жив еще или нет? И почему он, Квентин, все еще не теряет сознания? Уснуть бы и больше не просыпаться.
Рядом шаркнул модный ботинок. Элиот нарисовался прямо над ним и пропал.
Откуда-то из иного пространства и времени дошел голос Эмбера. Этот, стало быть, жив. Крепкий ублюдок, если Квентину, конечно, не чудится.
— Ты победил, — проблеял овен. — Возьми же свою награду, герой.
Элиот взял золотую корону короля Филлори и с криком метнул в темноту, как диск.
С крушением этой последней мечты Квентин то ли потерял сознание, то ли умер.

КНИГА IV

УБЕЖИЩЕ

Очнулся он в белой красивой комнате. На миг (на час? на неделю?) ему показалось, что это его комната в Южном Брекбиллсе. Но окно было открыто, и тяжелые зеленые шторы колыхались от теплого ветерка — значит, это не Антарктида.
Он смотрел в потолок, отдавшись ленивому, наркотическому течению мыслей. Ему было нисколько не интересно, где он и как он здесь очутился. Он довольствовался ощущениями: солнечным светом, запахом чистых простынь, клочком синего неба в окне, древесными узорами шоколадных балок на белой плоскости потолка. Он был жив.
И эти красивые, прямо от «Поттери Барн», шторы цвета травы. Сотканы явно вручную, но не земными прикладниками, только имитирующими подлинную ручную работу. Квентина целиком занимала мысль, что это настоящие домотканые занавески; их изготовители попросту не знают, что можно ткать по-другому, потому-то их работа и полна такого глубокого смысла. Это делало Квентина счастливым. Как будто он всю свою жизнь ждал именно этого пробуждения в комнате с домоткаными зелеными, как трава, занавесками.
Время от времени из коридора слышался перестук лошадиных копыт. Загадка разрешилась сама собой, когда в комнату вошла полуженщина-полулошадь. Квентина это, как ни удивительно, нисколько не удивило. Просто верхнюю часть крепкой загорелой женщины с короткой каштановой стрижкой приделали к шасси вороной кобылы.
— Ну что, пришел в себя? — спросила она.
Квентин откашлялся, но так и не смог ничего вымолвить пересохшим горлом — просто кивнул.
— Скоро будешь совсем здоров, — сказала кентавресса деловым тоном старшего ординатора, которому некогда дивиться чудесам медицины, и опять зашагала к двери, клик-клак. — Ты проспал шесть месяцев и два дня, — сказала она перед тем, как выйти.
Когда перестук копыт затих вдалеке, Квентин безуспешно попытался вернуть прежнее блаженное чувство.
От шести месяцев выздоровления осталось смутное ощущение синих глубин и сложных путаных снов, но он ясно помнил все, что случилось в Гробнице Эмбера. Тот день (или ночь) не поддался ни полугодовому забвению, ни даже милосердному посттравматическому туману. Квентин помнил все как есть, четко и с разных ракурсов, вплоть до того момента, как лишился сознания.
Воспоминание вгрызлось в него, как челюсти Мартина. Он плакал, давился слезами, содрогался всем своим слабым телом. Он в жизни не слышал, чтобы человек издавал такие жуткие звуки. Колючая соломенная подушка, в которую он зарывался, промокла от слез и соплей. Элис умерла для него, умерла для всех. Она уже не вернется.
Он не мог осмыслить случившегося, мог только прокручивать снова и снова, как будто надеялся изменить что-то или немного облегчить горе — но при каждом прокручивании ему хотелось умереть самому. Боль, пронизывавшая его не до конца исцеленное тело до самых костей, казалась ему недостаточно сильной. Как можно жить в мире, допустившем все это? Он не желал больше иметь ничего общего с этой дерьмовой, жульнической, мошеннической реальностью. Временами он засыпал и просыпался опять, пытаясь предупредить кого-то о чем-то, но опаздывал каждый раз.
Горю сопутствовал гнев. О чем они только думали, пацаны и девчонки, ввязываясь в гражданскую войну чуждого мира? Элис погибла (и Чур тоже, а может, и Пенни), но хуже всего то, что он мог их спасти и не спас. Это он сказал, что пора отправляться в Филлори. Он протрубил в рог, вызывающий Врага. Элис пошла с ними, чтобы оберегать его, а он ее не сберег.
Кентавры, существа иного биологического вида, смотрели на его пароксизмы равнодушно, как рыбы.
Насколько он понял, это место было чем-то вроде монастыря. Не святыней, с легким снисходительным ржанием объясняли ему кентавры, — просто общиной, воплощающей в жизнь или, скажем, реализующей невообразимо сложные, кристально чистые ценности кентаврийского общества, которые порочный человеческий мозг Квентина не может постичь. В кентаврах отчетливо просматривалось нечто германское.
Они без особого стеснения дали понять, что людей считают низшими существами. Люди в этом не виноваты — они просто калеки, имевшие несчастье родиться отдельно от своих лошадиных половинок. Жалость, с которой кентавры взирали на Квентина, хорошо уравновешивалась полным отсутствием интереса, хотя они, похоже, все время опасались, как бы он не загнулся.
Никто из них не помнил, как Квентин здесь оказался, — вникать в истории случайных пациентов человечьего рода было у них не в обычае. Лечащий врач Квентина, крайне серьезная особа по имени Астра Алфея Аканта, под большим нажимом припомнила, что какие-то человеческие особи, необычайно грязные и оборванные, притащили к ним Квентина на самодельных носилках. Без сознания, в глубоком шоке, с переломами ребер и практически оторванной верхней конечностью. Кентавры, не терпящие подобного беспорядка и признательные людям за избавление Филлори от Мартина Четуина, незамедлительно взялись за его лечение.
Люди пробыли здесь поблизости еще пару месяцев, пока кентавры оплетали покалеченное тело Квентина своей лесной магией — но потом, не веря, что он когда-либо выйдет из комы, все же ушли.
Он имел полное право злиться, что его бросили в Филлори, отрезав все пути возвращения в родной мир, но вместо злости испытывал трусливое облегчение. Теперь ему не придется смотреть им в глаза, не придется сгорать от стыда. Жаль, конечно, что он не умер, но Филлори обеспечит ему полную изоляцию, почти эквивалентную смерти. Все к лучшему. Его душевные раны не исцелит никакая магия.
Квентин был еще слаб и много времени проводил в постели, давая отдых атрофированным мышцам. Он чувствовал себя пустой оболочкой, грубо содранной с тела кожей. При некотором усилии он мог оживить в памяти старые ощущения — не те, что имели отношение к Филлори или Брекбиллсу, а по-настоящему старые, безопасные. Запах масляных красок, которыми пользовалась мать; мутно-зеленый канал Гоэнус; сморщенные губы Джулии, играющей на гобое; ураган, который он видел лет в восемь, отдыхая с родителями в штате Мэн: они подкинули в воздух свои свитера и смотрели, помирая со смеху, как те уплывают за соседский забор. За окном у него цвела вишня, и он часами смотрел на ее ветки, каждая из которых колыхалась по-своему.
Иногда, набравшись смелости, он вспоминал, как был гусем и летел на юг, почти соприкасаясь крыльями с Элис. Летел, поддерживаемый упругими массами воздуха, и смотрел себе вниз на загогулины рек. Будь это теперь, он твердо запомнил бы, что надо посмотреть плато Наска в Перу. Попросить бы профессора Ван дер Веге снова превратить его в гуся. Так он и жил бы всегда, так бы и умер, забыв, что когда-то был человеком. Еще ему вспоминался день, проведенный с Элис на крыше Коттеджа. Они хотели подшутить над другими физиками, но те так и не пришли, поэтому они просто валялись на теплой черепице, смотрели в небо и говорили о пустяках.
Так прошло несколько дней. Выздоравливающее тело требовало движения, мозг — новых впечатлений: старых ему ненадолго хватило.
Крепнущее здоровье не оставляло Квентину выбора. Скоро он выволок свой ходячий скелет наружу и начал исследовать территорию. Отрезанный от прошлого и вообще от всего, что знал, он чувствовал себя нематериальным, как призрак. Монастырь — кентавры называли его Убежищем — изобиловал каменными аркадами, высоченными деревьями и широкими ухоженными дорожками. Квентину теперь постоянно хотелось есть, а кентавры, строгие вегетарианцы, были настоящими волшебниками по части салатов. На стол ставились огромные деревянные миски со шпинатом, латуком, рукколой, зелеными одуванчиками — все это изобилие заправлялось маслом и специями. Были у кентавров и ванны, шесть каменных прямоугольных прудов с разной температурой воды. Квентину они напоминали римские бани в доме родителей Элис. Он и плавал в них, и нырял. Когда свет наверху начинал меркнуть, мозжечок — подавать жалобы, а уши — болеть, он еле-еле доставал руками до дна.
Собственная память представлялась ему таким же глубоким прудом, затянутым тонюсенькой корочкой льда. Провалишься — попадешь в темные, лишенные кислорода воды, где обитают хищные воспоминания. Отловить бы их и упрятать куда подальше, но как? Лед проламывался в самые неожиданные моменты: когда Квентин ловил на себе взгляд говорящего бурундучка, когда кентавресса-сиделка вдруг проявляла заботу к нему, когда он случайно видел свое отражение в зеркале. Чудовища всплывали из глубин, к глазам подступали слезы, и Квентин спасался бегством.
Его скорбь по Элис приобретала все новые измерения. Ему казалось, что только в те несколько последних часов он по-настоящему увидел ее и по-настоящему полюбил. Теперь она перестала существовать, как стеклянная фигурка, сотворенная ею в день их знакомства, и остаток жизни лежал перед ним, как нудный постскриптум.
Боль в груди и плече, которую Квентин еще чувствовал в первые недели после своего воскрешения, начала проходить. Шок, испытанный им на первых порах от произведенной кентаврами трансплантации, сменился почтительным изумлением. Две трети ключицы, почти все правое плечо и бицепс состояли теперь из полированного темного дерева — то ли яблони, то ли вишни. Он ничего не чувствовал, стуча по нему костяшками пальцев, но гнулось оно превосходно и без всяких швов смыкалось с настоящими мышцами. Квентину это нравилось. Правое колено тоже сделалось деревянным, хотя он не помнил, как его повредил — может быть, это случилось, когда он уже свалился без памяти.
И это было еще не все. Волосы и даже брови у него побелели, как у персонажа Эдгара По из новеллы «Низвержение в Мальстрем». Он точно носил парик от Энди Уорхола.
Он делал все, лишь бы не сидеть на месте. Упражнялся в стрельбе из лука на просторном заросшем стрельбище. Старался поймать одного молодого кентавра, который в порядке физиотерапии учил его ездить верхом и фехтовать на саблях. Иногда Квентин воображал, что сражается с Мартином Четуином, иногда дрался просто так, но противника так ни разу и не задел. Несколько говорящих зверей, барсук и здоровенные зайцы, обнаружив его в Убежище и убедившись по виду и запаху, что он человек, да еще и с Земли, вбили себе в голову, будто он и есть новый верховный король. После сердитых заверений Квентина, что он не король и никем таким быть не желает, они нарекли его Отрекшимся Королем. Под его окном они оставляли капусту, орехи и сплетенные собственными лапами трогательные короны из украшенных кварцем прутьев. Квентин ломал эти изделия на мелкие части.
На обширных лугах Убежища пасся порой небольшой лошадиный табун. Квентин сначала думал, что это обыкновенные домашние лошади, но все обстояло несколько посложнее. Кентавры обоего пола то и дело совокуплялись с ними, публично и громогласно.
Его пожитки, которые он нашел в углу и сложил в комод, заняли ровно половину ящика, одного из пяти. В комнате имелся еще шаткий письменный стол флоридского стиля, выкрашенный в белый и бледно-зеленый цвета. Как-то Квентин стал рыться в нем, надеясь обнаружить следы прежних жильцов. Он надумал прибегнуть к элементарной письменной магии и попытаться узнать, что сталось с прочими магами. Вряд ли, конечно, техника ясновидения сработает между двумя мирами, но нельзя знать, пока не попробуешь. В столе, кроме россыпи пуговиц, старых каштанов и трупиков экзотических насекомых, нашлись два конверта и ветка с множеством листьев.
Конверты были сделаны из толстой бумаги кентаврийского производства. На одном каллиграфическим почерком Элиота было надписано его имя. У Квентина помутилось в глазах — пришлось срочно сесть.
Внутри, обернутая вокруг сплющенной пересохшей сигареты марки «Мерит ультра лайт», лежала записка.

ДОРОГОЙ КЬЮ,
НЕЛЕГКАЯ БЫЛА РАБОТЕНКА ВЫТАЩИТЬ ТЕБЯ ИЗ ТОГО ПОДЗЕМЕЛЬЯ. РИЧАРД ЯВИЛСЯ ВСЕ-ТАКИ ПОД КОНЕЦ; СПАСИБО ЕМУ, КОНЕЧНО, ХОТЯ С НИМ ТОЖЕ НЕЛЕГКО, ВИДИТ БОГ.
МЫ ХОТЕЛИ ОСТАТЬСЯ, КЬЮ, НО С КАЖДЫМ ДНЕМ ЭТО ДЕЛАЛОСЬ ВСЕ ТРУДНЕЕ. КЕНТАВРЫ СКАЗАЛИ, ЧТО ДЕЛО ДОХЛОЕ, НО ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ, ТО, ЗНАЧИТ, ВСЕ ЖЕ ПРИШЕЛ В СЕБЯ. ПРИМИ МОИ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ — Я ЗНАЮ, КАК ТЕБЕ БОЛЬНО. В СВОЕ ВРЕМЯ Я ГОВОРИЛ, ЧТО НИ В КАКОЙ СЕМЬЕ НЕ НУЖДАЮСЬ. ОШИБСЯ, КАК ВЫЯСНИЛОСЬ: МОЯ СЕМЬЯ — это ты.
ДО ВСТРЕЧИ,
Э.

В другом конверте обреталась общая тетрадь с потрепанными углами. Квентин не видел ее шесть лет, но узнал сразу.
С полной ясностью сознания он сел на кровать и открыл рукопись под названием «Волшебники».
Текст, порой неразборчивый или размытый водой, занимал, к сожалению, всего пятьдесят страниц. Кристофер Пловер, как известно, писал для детей, то есть просто, доступно и задушевно; эта проза была куда жестче, изобиловала юмором и сочинялась, видимо, второпях, судя по орфографическим ошибкам и множеству пропущенных слов. Объяснялась эта метаморфоза просто: автор в первом же абзаце объявлял, что это первая из книг «Филлори», написанная подлинным очевидцем — Джейн Четуин.
История начиналась с того самого места в конце «Блуждающей дюны», когда Джейн и Хелен («моя славная, но чересчур правильная сестричка») поссорились из-за спрятанных Хелен волшебных пуговиц. Джейн, не сумев отыскать их, поневоле ждет, но приглашений из Филлори больше не поступает. Все выглядит так, будто Четуины в дальнейшем обречены жить, как самые обычные дети. Это в общем-то справедливо, думает Джейн, ведь почти никто из детей Земли в Филлори вообще не бывал — справедливо, однако нечестно. Все ее братья и сестры посетили Филлори по меньшей мере дважды, а она только раз.
Кроме того, как быть с пропавшим Мартином? Их родители давно потеряли надежду его найти, но дети — другое дело. По ночам они собираются в чьей-нибудь спальне и шепчутся, строя догадки, что Мартин делает в Филлори и когда он вернется домой (они знают, что рано или поздно это случится).
Так проходит несколько лет. Джейн уже тринадцать — столько же было и Мартину, когда он пропал, — и она наконец получает вызов. Пришелец с той стороны, ежик по имени Плюшка, приводит ее к сухому колодцу, куда Хелен выбросила пуговицы в коробке из-под сигар. Не взяв никого с собой, она возвращается в Филлори через Город — первая из Четуинов, совершившая это путешествие в одиночку.
В Филлори без передышки дует сильнейший ветер. Когда это началось, все веселились, пускали воздушных змеев, а при дворе вошли в моду просторные, развевающиеся одежды. Но веселья ненадолго хватило: ветер не дает птицам летать, лохматит волосы, срывает листья с ветвей — деревья жалуются. Даже войдя в дом и плотно затворив дверь, вы слышите, как он воет, и чувствуете, как он вам дует в лицо. Часовой механизм, управляющий замком Белый Шпиль, крутится как ненормальный — приходится отсоединить его от ветряных мельниц, и он останавливается впервые на чьей-либо памяти.
Группа орлов, грифонов и пегасов улетает вдаль вместе с ветром, надеясь попасть в мир еще более волшебный, чем Филлори. Неделю спустя они возвращаются совсем с другой стороны голодные, взлохмаченные и обветренные. О том, что видели, они никому не рассказывают.
Джейн, опоясавшись шпагой и туго завязав волосы, уходит одна в Темный лес. Ветер гнет ее, но она упрямо продвигается навстречу ему, чтобы обнаружить его источник. На поляне она встречает одинокого Эмбера, раненого и удрученного. Он рассказывает ей о преображении Мартина, о борьбе с ним, о гибели Амбера. Вдвоем они держат военный совет.
Эмбер громовым блеяньем вызывает Лошадку. На ее широкой бархатной спине они отправляются к гномам. Гномы — народ ненадежный, с ними лучше не связываться, но и они согласны, что Мартин опасен. А ветер сдувает земляную кровлю с их потаенных жилищ. Они вручают Джейн серебряные карманные часы собственного изготовления, настоящий шедевр, битком набитый пружинками, кулачками и шестеренками. С ними, объясняют гномы, Джейн сможет управлять течением самого времени: прокручивать его взад и вперед, ускорять, замедлять.
Джейн и Эмбер, оставшись одни, пребывают в сомнениях. Кто знает, что задумали эти гномы. Если они способны построить машину времени, почему не захватят власть во всем королевстве? Хотя для них это слишком беспокойная должность, думает Джейн.
Квентин перевернул страницу. Дальше не было ничего, кроме подписи автора.
— Ничего себе, — проговорил он вслух.
— Правдивые истории не всегда занимательны, правда? Большинство нитей я, по-моему, все-таки увязала, а конец ты сможешь дописать сам, если очень захочешь.
Квентин чуть не выпрыгнул из оставшейся шкуры. На столе, поджав длинные ноги, сидела красивая, бледная, темноволосая женщина.
— Начало я, по крайней мере, постаралась сделать хорошим.
Одета она была по-местному, в легкий коричневый плащ поверх серого дорожного платья с довольно высокими разрезами по бокам, но Квентин узнал ее сразу. Парамедичка, которая навещала его в лазарете колледжа, на деле же некто совсем другой.
— Джейн Четуин, не так ли?
Весело улыбаясь, она кивнула.
— Воображаю, сколько стоит теперь мой автограф, — сказала она, показывая на рукопись. — Иногда я подумываю обратиться с этим в издательство — просто так, посмотреть, что выйдет.
— Они сочтут, что вы чересчур задержались в детстве. — Квентин отложил рукопись. Он был очень юн, когда встретил эту женщину в первый раз, но теперь перестал быть юным. Как же я вырос с тех пор, сказал бы ее брат Мартин. Ее улыбка больше не казалась ему такой уж неотразимой. — Вы и Часовщицей были, ведь верно?
— Была и осталась. — Она изобразила реверанс, не вставая с места. — Теперь, когда Мартина больше нет, можно бы и на покой, но я только начала получать от этого удовольствие.
Ответная улыбка у Квентина не получалась при всем желании. Он был не в настроении улыбаться — он сам не знал, что чувствует в этот момент.
Джейн сидела не шевелясь и разглядывала его, как в тот первый день. Магия и память окружали ее загадочным ореолом. Подумать только, что это она рассказывала Пловеру истории, на которых он, Квентин, вырос. Как же все связано в этой жизни. Закатное солнце раскрашивало белое покрывало на кровати в палевые тона, размывало все очертания.
— Это же бессмысленно, — сказал Квентин. — Зачем вы все это делали — останавливали время и прочее?
Она достала из-под плаща карманные часы, большие и круглые, как гранат.
— Они мне достались без всякой инструкции — пришлось экспериментировать. Не все удавалось сразу: был, например, один особенно длинный день… — Она состроила рожицу. Выговор у нее был в точности как у Мартина. — Меня неправильно поняли, да еще и Пловер насочинял от себя. Он обладал таким буйным воображением… — Она потрясла головой, как будто сила воображения Пловера была во всей этой истории самым невероятным. — Не забывай также, что мне тогда было всего тринадцать, и магии меня никто не учил. Приходилось все постигать самой — боюсь, я так и осталась колдуньей-любительницей.
— Значит, все, что делала Часовщица…
— В основном это соответствует фактам, но заметь, что Часовщица ни разу никого не убила. Да, порой я срезала углы и могла навредить кому-то, но моей основной задачей было остановить Мартина — ее я и выполняла. Взять хоть часовые деревья, — усмехнулась она. — Блестящая мысль. При всей своей бесполезности они наводили настоящий ужас на Мартина! Правда, смешно? Он просто не мог понять, для чего они.
Ее глаза заволоклись слезами, которые она тут же сморгнула.
— Я все время твержу себе, что мы его потеряли еще в тот вечер, когда он ушел от нас в лес. После этого он перестал быть собой и все равно что умер. Это правда, но ведь Четуинов, кроме меня, больше нет. Монстр по имени Мартин был последним из нашей семьи.
— И мы убили его, — холодно сказал Квентин. Чувство, которое он раньше затруднялся определить, проявляло все признаки ярости. Эта женщина манипулировала ими, как своими игрушками. Если пара игрушек сломается — ничего! В этом и заключался подлинный смысл всей истории. Она послала их в Филлори искать Мар тина и пуговицу Лавледи скорее всего подсунула тоже она, только это теперь не важно. Все кончено. Элис мертва.
Квентин встал. Пахнущий травой бриз шевелил зеленые занавески.
— Да, вы убили его, — подтвердила Джейн Четуин. — Мы победили.
— Победили? — Он не мог больше сдерживаться. Все горе и чувство вины, которые он так старательно прятал, нахлынули вмиг. Лед ломался, пруд закипал. — Ты таскаешь в кармане машину времени, но ничего лучшего не придумала? Ты нас подставила, Джейн, или кто ты там, к бесу, такая. Мы искали приключений, а ты нас толкнула на самоубийство. Из-за тебя погибли мои друзья. И Элис. — Он тяжело сглотнул, прежде чем продолжать. — Неужели ты не могла решить все как-то иначе?
— Мне жаль, — потупилась Джейн.
— Тебе жаль. Прекрасно. Докажи, что ты сожалеешь. Используй свои часы и верни нас обратно в прошлое. Давай все исправим.
— Нельзя, Квентин.
— Что значит нельзя? Еще как можно.
Он говорил все громче и сверлил ее взглядом. Надавить как следует, и она согласится. Он заставит ее, не словами, так силой. Женщина она хрупкая, и по части магии он тоже намного сильнее.
— Ты должен понять. — Она говорила мягко, словно вымаливала прощение. — Я волшебница, но не богиня. Я много раз пробовала, исследовала различные линии времени. Многих посылала воевать с Мартином. Не заставляй меня читать тебе лекцию на тему хронологических манипуляций. Одна переменная величина меняет все остальное. Думаешь, вы первые сошлись с Мартином в той пещере? Думаешь, вы впервые  сошлись с ним? Эта битва происходила снова и снова. Все каждый раз погибали, и я переводила часы назад. Этот финал, каким бы плохим он ни был, лучший из всех. Только тебе и твоим друзьям удалось остановить его, Квентин. От добра добра не ищут. Нельзя рисковать всем, чего мы сумели достигнуть.
Квентин, вибрируя от ярости, скрестил руки.
— Значит, так. Вернемся к самому началу, к «Миру в футляре часов». Остановим его еще перед Филлори. Найди такую линию, где он вообще не суется в эти часы.
— Я пробовала, Квентин! Пробовала тысячу раз. Нет такого варианта, где он не делал бы этого. Я устала, довольно с меня. Устала сражаться с тем, что было когда-то Мартином. Ты потерял Элис, я — брата.
Ее глаза действительно уходили куда-то вдаль, в мир, куда ей не было доступа. Гневные пары, как Квентин ни разводил их, начали понемногу падать.
Он все-таки сделал свой выпад, но она опередила его. То ли эта сцена уже проигрывалась в других параллелях, то ли Джейн разгадала его заранее. Он еще мчался к ней, когда она швырнула свои часы об стену.
Они лопнули, как переспелый плод, зазвенели, как мешок никелей. Стекло разбилось, колесики и пружинки запрыгали по полу, точно жемчуг с порванной нити.
Джейн с вызовом, тяжело дыша, смотрела на Квентина. Он созерцал обломки часов.
— Вот так, — сказала она. — Пора оплакать свои потери и жить с тем, что у нас осталось. Сожалею, что не посвятила тебя в суть дела раньше, когда еще было не слишком поздно — но я слишком нуждалась в тебе, чтобы говорить правду.
Она взяла его за щеки, пригнула к себе, поцеловала в лоб. В комнате стало совсем темно. Джейн с легким скрипом открыла дверь в тихий весенний вечер.
— Постарайся не судить Мартина слишком строго. Пловер проходу ему не давал, так и норовил зажать его где-нибудь. Из-за этого он, думаю, и ушел в Филлори. Зачем, по-твоему, он забрался в часы? Чтобы спрятаться.
Сказав это, она ушла. Квентин поплелся закрывать за ней дверь, хрустя обломками бывших часов.
Все хуже и хуже. Может, он уже добрался до самого дна? В последних проблесках света он посмотрел на тетрадь. Записка, улетевшая от него когда-то, так и лежала в ней. На листочке было всего одно слово:

СЮРПРИЗ!

Квентин снова сел на кровать. Выходит, они с Элис были просто статистами, которым не повезло вмешаться в чужую драку. В войну, которую вели между собой брат и сестра в своих кошмарных детских фантазиях. Никому нет дела, что Элис мертва, что Квентин пока еще жив.
Ответы, которые он наконец получил, ничего не сделали более простым или легким — а для чего еще ответы нужны? Он сидел на кровати и думал об Элис. И о бедном дурачке Пенни, и о несчастном Элиоте, и о злополучном Мартине Четуине. Он понял теперь, что все делал не так. Не надо было сюда приходить, не надо было влюбляться в Элис. Даже в Брекбиллс не надо было соваться. Сидел бы в Бруклине, нянчился со своей депрессией и злился на весь белый свет. Мелочи реального мира делают это занятие сравнительно безопасным. Да, он никогда не встретил бы Элис, зато она была бы жива. А он заполнял бы свою никчемную жизнь книжками, фильмами, мастурбацией и алкоголем, как все. Никогда бы не узнал, с каким ужасом связано осуществление твоих мнимых желаний. Избавил бы себя и других от расплаты за это. Вот она, мораль истории Мартина Четуина, если таковая вообще существует. Осуществишь свои мечты — станешь монстром. Сиди лучше дома и отрабатывай карточные фокусы в спальне.
Отчасти, конечно, и Джейн виновата. Это она его заманила, но больше уж он не клюнет ни на чью удочку. Сплав гнева и горя остывал, одевая Квентина защитным покрытием, прозрачным наплевательским лаком. Если нельзя вернуться обратно, он устроит все здесь так, как удобно ему. Это куда здоровее, чем ныть о прошлом. Вся фишка в том, чтобы ничего не хотеть. Это дает человеку силу и мужество. Никого не любить, ни на что не надеяться — чем не мужественная позиция?
Даже смешно, как легко тебе делается, когда плюнешь на все. В последовавшие за этим недели новый Мартин с белыми уорхоловскими волосами и деревянным пиноккиевским плечом снова взялся штудировать магию, решив сделать себя устойчивым против любых напастей.
В своей каморке он практиковал многое из того, на что раньше не хватало времени или смелости. Например, этюды Поппер высшей ступени, осуществимые только в теории. В Брекбиллсе он их не осилил, а теперь осваивал, шлифовал, изобретал новые варианты, еще круче старых. Выпускал свою боль из пальцев, заглатывал ее, пожирал. Его чары приобретали невиданную прежде силу, точность и беглость. Пальцы оставляли в воздухе искры и неоновые полосы цвета индиго; следы волшебства жужжали и светились так, что больно было смотреть. Холодные пузырьки триумфа вскипали в мозгу. Пенни пытался сделать в штате Мэн то, что он совершал на деле. Квентин, убив в себе все человеческие эмоции, становился настоящим сверхчеловеком.
Весенняя свежесть сменилась летней жарой. Квентин потел, глядя в окно на пробегающих мимо нелюбопытных кентавров. Теперь он стал понимать, как достиг Маяковский уровня, казавшегося недостижимым прежнему Квентину. Выходя на луг, где никого не было, он заново овладевал запуском огненных шаров Пенни. Нашел и исправил ошибки в своем лунном проекте. Завершил проект Элис: отловил отдельный фотон, бесконечно прекрасную, неистовую, раскаленную искроволну. К черту Гейзенберга.
Сидя в позе лотоса на своем флоридском столе, он мысленно подчинял себе одну, потом трех, потом шесть полевых мышей, шмыгавших в траве под окном. Усаживал их перед собой и гасил в каждой электрический накал жизни, а потом с той же легкостью, словно газ спичкой, зажигал вновь.
Мыши в панике разбегались. Квентин, не удерживая их, втайне улыбался собственному величию. Он всесилен, он щедр. Он постиг священную тайну жизни и смерти. Что еще в этом мире — в любом из миров — достойно его внимания?
Миновал июнь. Июль отпылал, усох и сменил имя на август. Как-то утром Квентин проснулся рано. Над землей стлался холодный туман, а в нем, огромный и эфемерный, стоял белый олень. Склонив тяжелые рога, он щипал траву, и мускулы играли на его шее. Квентин удивился величине его висячих ушей. Заметив в окне человека, олень поднял голову и неторопливо убежал прочь. Квентин вернулся в постель, но больше уже не заснул.
Чуть позже он отыскал Астру Алфею Аканту. Она работала на громадном ткацком станке, используя как силу своих лошадиных ног, так и ловкость человеческих пальцев.
— Это Странствующий Зверь, — сказала она, продолжая ткать. — Редкое зрелище. Сюда его, конечно же, привлекла позитивная энергия наших высоких ценностей. Тебе повезло увидеть его, когда он пришел показаться кому-то из нас, кентавров.
Странствующий Зверь из «Службы времени». Вот он, значит, какой — Квентину представлялось нечто более дикое и свирепое. Он потрепал Астру по лоснящемуся черному крупу и вышел, поняв, что ему делать дальше.
Ночью он достал из стола ветку, которой Враг прикрывал лицо. Она засохла, но листья на ней остались живыми. Квентин воткнул ее в мокрую землю и притоптал, чтобы держалась прямо.
За ночь из ветки выросло большое тикающее дерево с циферблатом в стволе.
Квентин потрогал ствол с пыльной серой корой. Его время здесь вышло. Он взял кое-что из своих пожитков, стащил из сарая лук и колчан, умыкнул лошадь из кентаврийского секс-табуна и уехал.

БЕЛЫЙ ОЛЕНЬ

Охота на Странствующего Зверя привела Квентина на самый край огромного Северного болота; потом снова на юг, в обход Ежевичника, потом на запад через Темный лес и снова на север к булькающей Нижней Трясине. Он словно посещал места, виденные во сне. Пил из ручьев, спал на земле, жарил дичь на костре — из него получился неплохой лучник. Не попадая в цель обычным путем, он мошенничал и прибегал к магии.
Из своей смирной гнедой кобылы он выжимал все, что можно, но она как будто не жалела, что ее увели от кентавров. В лесах и полях не было ни единого человека, в голове у него — ни единой мысли. Пруд памяти затянулся льдом с добрый фут толщиной. Об Элис он порой часами не вспоминал.
Если он и думал, то лишь о Белом Олене — ведь тот был целью его личного рыцарского похода. Высматривал на горизонте рога, в чаще — белую шкуру. Квентин хорошо знал, что делает: он воплощал в жизнь свою старую бруклинскую мечту. Когда она сбудется, можно будет навсегда закрыть книгу.
Странствующий Зверь уходил все дальше на запад, через Складчатые холмы, через перевал в почти неприступных горах. Этих мест Квентин не узнавал и не помнил, чтобы о них говорилось в книгах, но имена горным пикам давать не трудился. Спустившись с белоснежного мелового утеса на черный вулканический пляж, он оказался на берегу незнакомого моря. Олень, видя, что погоня не отстает, прыгнул в волны и поскакал по ним, как по кочкам. Он тряс головой и отфыркивался, выдувая из ноздрей пену.
Квентин вздохнул, продал кобылу и нанял корабль.
Ходкий шлюп назывался, как ни смешно, «Скайуокер». Команда его состояла из трех молчаливых братьев и крепкой загорелой сестры, оснастка — из двух дюжин латинских парусов, требующих пристального внимания. К частично деревянному Квентину моряки относились почтительно. Две недели спустя они зашли на тропический архипелаг с манговыми болотами и овечьими пастбищами, набрали пресной воды и двинулись дальше.
Им встретился остров, населенный злыми жирафами, и плавучее чудовище, предлагавшее лишний год жизни в обмен на палец (женщина согласилась на сделку и отдала целых три). Винтовая деревянная лестница уходила глубоко в океан, молодая девушка дрейфовала на книге величиной с маленький остров и что-то непрерывно писала в ней. Ни одно из этих чудес не вызвало у Квентина ни малейшего интереса.
Через пять недель в море они причалили к обугленной черной скале. Дальше команда под угрозой бунта плыть отказалась. Квентин испепелил их взглядом, припугнул своей магической силой и впятеро увеличил плату. Путешествие возобновилось.
Легко быть храбрым, когда ты готов скорей умереть, чем сдаться. Усталость не берет того, кому не страшны страдания. Квентин, никогда раньше не ходивший на больших парусниках, похудел, загорел и просолился не хуже своих матросов. Всходило огромное солнце, горячие волны плескали в борт. Все было насыщено электричеством, над самыми обычными предметами светились короны. Низкие, пылающие, сферические звезды говорили о непознанных тайнах. Золотой свет, идущий непонятно откуда, пронизывал все насквозь. Олень бежал впереди.
И вот на горизонте возник континент, скованный зимней стужей. Еловый лес, доходивший до самого моря, мочил корни в соленой воде. Легко одетые матросы, дрожа, отдали якорь. Квентин приказал ждать его неделю, а если он не вернется, уходить без него. Отдав им все свое золото, он расцеловал сестру с поубавившимися пальцами, сел в челнок и стал грести к берегу. С луком за спиной он углубился в заснеженный лес. Хорошо было снова побыть одному.
Странствующий Зверь показался на третью ночь. Квентин, разбивший лагерь на невысоком утесе у чистого родникового пруда, увидел его на рассвете. Олень лакал воду, колебля свое отражение. Квентин стал на одно колено, натянул лук, достал стрелу из колчана. Целя сверху, да еще при полном безветрии, он едва ли мог промахнуться. Я делаю то, что не удалось даже Четуинам, Хелен и Руперту, подумал он в момент выстрела — но ожидаемой радости не ощутил. Стрела пронзила оленю мясистую ляжку.
Хорошо еще, что артерию не задел, поморщился Квентин. Олень, не пытаясь бежать, присел, как кот, на задние ноги. Из этого Квентин вывел, что со Странствующим Зверем хотя бы раз в сто лет случается нечто подобное — налог на вечную жизнь, так сказать. Кровь в предрассветных сумерках казалась черной.
Без страха глядя на идущего к нему Квентина, олень зажал стрелу зубами, выдернул и плевком отправил охотнику под ноги.
— Больно, однако, — деловым тоном заметил он.
— Дальше что, — просипел после трехдневного молчания Квентин.
— Желания, натурально. Три штуки.
— Верни руки моему другу Пенни.
Олень устремил вдаль задумчивый взгляд.
— Извини, не могу. Он либо умер, либо отсутствует в этом мире.
Край солнца показался над верхушками елей. Квентин глубоко вдохнул свежий смолистый воздух.
— Элис. Она превратилась в бесплотный дух, в ниффина. Верни ее мне.
— Опять-таки не могу.
— Как так? Это мое желание.
— Правила придумал не я. — Олень слизнул кровь из раны. — Не нравится, иди подстрели другого оленя.
— Тогда поменяй эти правила.
Олень закатил глаза.
— Нет. Эти три желания засчитываются как первое — перейдем ко второму.
Квентин вздохнул. Он в общем-то особо и не надеялся.
— Заплати команде моего корабля. Вдвое против обещанного.
— Есть, — ответил олень.
— Это будет в десять раз больше договоренного, поскольку я уже поднял ставку.
— Есть, говорю. Давай третье.
Когда-то Квентин твердо знал, чего он попросит: перенести его в Филлори и оставить там навсегда. Но это было давно.
— Отправь меня домой, — сказал он.
Олень закрыл круглые карие глаза, открыл снова, наставил рога на Квентина.
— Есть.

Уточнить надо было. Странствующий Зверь, в принципе, мог отправить его и в Бруклин, и в Честертон, где жили родители, и в Брекбиллс — даже на ферму. Но олень подошел к делу буквально и поставил Квентина перед его последним жильем в Трибека. Его внезапной материализации на тротуаре никто не засек. Было, похоже, начало лета. Квентин, не в силах смотреть на их с Элис дом, быстро зашагал прочь. Лук и стрелы он сунул в мусорный бак.
Большое количество таких же, как он, людей явилось для него шоком. Нечистая кожа, гадкие физиономии, выпендрюшные прикиды — он, кажется, поднабрался от кентавров снобизма. Смесь запахов, органических и неорганических, грубо вторгалась в нос. Купленная на углу газета уведомила его, что он отсутствовал на Земле чуть больше двух лет.
Надо бы родителям позвонить. Фогг их как-то успокоил, скорее всего, но все же. Он едва не улыбнулся при мысли о предстоящей встрече. Что-то они скажут о его волосах? Ладно, это потом. Он шел, акклиматизируясь на ходу. Чары для взятия денег из банкомата для него теперь были детской игрой. Он подстригся, побрился, поменял шитый кентаврами средневековый костюм на более современный. Съел стейк, погибая от наслаждения, и в три часа оказался в Чайнатауне, в длинном темном подвальном баре, куда ходил с физиками. Он сидел и пил «московского мула», водку с имбирным пивом.
Алкоголь после долгого перерыва оказывал опасное действие на его мозг. Лед таял, грозя выпустить наружу горе и чувство вины. Квентин, не сопротивляясь, отдался чистой, глубокой, пьянящей грусти. К пяти бар стал наполняться, в шесть народ двинул с работы, и у стойки началась толкотня. Дневной свет на лестнице, ведущей в подвал, стал мягким, вечерним. На пути к выходу Квентин заметил в одной из кабинок хорошенькую блондинку. Она целовалась с парнем, похожим на лицо фирмы мужского белья. Его Квентин видел впервые, но девушка определенно была Анаис.
С ней он хотел бы увидеться в последнюю очередь — но это, может, и к лучшему, что они не слишком друг к другу привязаны. А «московский мул» поможет ему полегоньку наладить контакт. Они сели снаружи, на лестнице. Она держала его за локоть и ахала, глядя на белые волосы.
— Ну прямо не верится. — Время усилило ее европейский акцент и плохо сказалось на английской грамматике. Может, в баре это было бы меньше заметно. — Знаешь, как мы выбирались оттуда! Сначала было тихо, потом они снова накинулись. Джош здорово себя проявил — никогда не видела, чтобы он выдавал такую мощную магию. Одна тварь плыла под полом, по камню как по воде. Вроде акулы. Чуть ногу тебе не отгрызла.
— А, вот оно что. — При виде деревянной коленки Квентина Анаис заахала снова. Алкоголь делал все даже легче, чем он ожидал. Он готовился к потоку эмоций, к кавалерийской атаке горя на хрупкий душевный покой, но ничего такого пока не испытывал.
— Были еще чары — прямо в стенах, я думаю, — которые нас гоняли по кругу. Мы снова оказались в комнате Амбера.
— Эмбера.
— А я как сказала? — Анаис помахала в окно своему модельному бойфренду. Видно было, что она рассказывает эту историю не впервые и та ей успела поднадоесть. Сколько можно вспоминать приключения двухлетней давности, пережитые с едва знакомыми тебе спутниками. — Кроме того, нам приходилось нести тебя. Не знаю, что бы мы стали делать, если б Ричард (Ришарр) нас не нашел. Знаешь, он мне даже стал нравиться. Сделал нас невидимыми для всех чудищ и быстро вывел наружу. Но один шрам у меня все-таки есть.
Приподняв и без того отнюдь не длинную юбку, она показала Квентину келоидный рубец на гладком смуглом бедре.
Пенни, как ни удивительно, выжил — по крайней мере тогда был жив. Кентавры не сумели восстановить его руки, а колдовать без них он не мог. В Нигделандии он отделился от других, как будто что-то искал. Остановился перед высоким, узким, необычайно древним палаццо и простер свои культи, словно в мольбе. Через минуту двери открылись, показав на миг ряды книжных шкафов — тайное бумажное сердце Города. Пенни вошел, и двери закрылись снова.
— Не верится, что это было на самом деле, — повторяла Анаис. — Просто кошмарр. Хорошо, что все уже позади.
Странно, но она, видимо, ни в чем не винила ни Квентина, ни себя. То ли как-то примирилась с теми событиями, то ли они ее вообще не затронули. Поди догадайся, что происходит под этими блондинистыми кудряшками.
Она все время поглядывала через плечо на оставленную в баре модель, и Квентин, сжалившись, ее отпустил. Чмок, чмок. Ни один не выразил желания увидеться снова — к чему врать на этой фазе игры? Все, как она сказала, уже позади. Он бы еще посидел на ступеньках, в тепле раннего летнего вечера, но очень уж не хотелось сталкиваться с Анаис снова, когда она выйдет.
Сумерки напоминали, что пора позаботиться о ночлеге. Можно, конечно, пойти в гостиницу, только зачем? Квентин много своих вещей бросил в Филлори, но чугунный ключ, который после выпуска вручил ему Фогг, захватил. В Филлори ключ не работал — он пробовал — но теперь, на замусоренной улице Трибека, в душноватом городском воздухе, Квентин снова извлек его из кармана новеньких джинсов. Надежный, увесистый. Квентин по наитию поднес его к уху — ключ, как камертон, издавал высокую долгую ноту. Раньше он ничего такого не замечал.
Чувствуя огромное одиночество и незначительный страх, Квентин сжал ключ ладонями, закрыл глаза, расслабился, подчинился. Ключ открыл в воздухе невидимый шов. Квентин, как на горнолыжном подъемнике, с восхитительной легкостью пронизал подпространство и оказался на террасе у главного здания Брекбиллса. Грустно возвращаться сюда вот так, но делать нечего. Нужно уладить еще одно, последнее дело, а потом все и правда останется позади.

КОРОЛИ И КОРОЛЕВЫ

Круг обязанностей младшего консультанта бухгалтерской ассоциации «Плекско» Квентина Колдуотера был не слишком широк: избирательно присутствовать на совещаниях и быть вежливым с коллегами в лифте. Когда какие-нибудь бумаги все-таки забредали к нему на стол, он, не читая, ставил на них резиновый штамп «ВСЕ НОРМАЛЬНО. К.К.» и отсылал куда следует.
Стол, кстати, был необычайно велик для работника уровня и возраста Квентина. Белые волосы, правда, придавали ему некоторую солидность, но о его образовании и прежней работе все имели весьма смутное представление. В один прекрасный день он занял угловой кабинет, освобожденный вице-президентом втрое старше себя, после чего стал получать зарплату, делать пенсионные накопления, пользоваться скидкой на медобслуживание и уходить на шесть недель в отпуск. В обмен на все это он большей частью играл во что-нибудь на ультраплоском большом мониторе, который оставил ему в наследство предшественник.
Ни возмущения, ни особого любопытства среди сослуживцев это не вызывало. Все полагали, что информацией о Квентине располагает кто-то другой — а когда выяснялось, что и другой ничего не знает, не оставалось сомнений, что нужная информация имеется в отделе кадров. И потом, он же суперзвезда, учился в Европе, говорит на всех языках, математик от бога. Фирме очень повезло заполучить такого сотрудника.
Приветливый молодой человек, хотя и склонен к депрессии. Выглядит умным. Состоит в «Плекско» и входит в команду консалтинговой фирмы «Хрюннингс Хансакер Свон» (ведь мы здесь — одна команда).
Декан Фогг не советовал Квентину поступать на работу. Надо подумать, говорил он. Пройти курс терапии, возможно. Но Квентин твердо решил воздвигнуть между собой и магическим миром барьер, который не пробьет никакая магия. Фогг был все же прав, хотя у него и не хватило духу жить по собственным принципам: людям лучше живется в реальном мире, без всяких магических заморочек. Может быть, кто-то и в силах принять на себя ответственность мага, но он, Квентин, не из таких. Пора уже повзрослеть и признать этот факт.
Так и не переспорив Квентина, Фогг нашел ему место в компании, существовавшей за счет магических инвестиций. Квентин садился на метро, потом в лифт и заказывал ланч в офис, как все человечество — вернее, привилегированные 0,1 %. Тайными мирами и волшебством он был сыт по горло, спасибо большое. И родителям можно сказать без вранья, где ты работаешь.
Существование в «Хрюннингс Хансакер Свон», то есть на самой грани небытия, устраивало Квентина как нельзя более. Тихий кабинет с кондиционером и тонированными окнами от пола до потолка. Офисная техника высшего класса. Баланс, графики, бизнес-планы — все доступно, смотри не хочу. В душе Квентин чувствовал себя выше тех, кто все еще возится с магией. Пусть обманывают себя, если им нравится, но он это уже перерос. Он больше не маг, он обыкновенный человек, а человек должен отвечать за свои поступки и работать в поте лица. Он побывал в Филлори, и это не принесло счастья ни ему, ни кому-то другому. Повезло еще, что он вышел оттуда живым.
Каждое утро, надев костюм, Квентин выходил на открытую платформу метро в Бруклине. Бетон пятнали потеки ржавчины, далеко в заливе торчал голубовато-зеленый шпенек статуи Свободы. Летом деревянные шпалы потели дегтем. Стрелки, как невидимые руки, переводили поезда вправо-влево (именно «как», не взаправду). Почти неразличимые птицы описывали круги над мусорной свалкой.
Приходил поезд из Брайтон-Бич, наполненный молодыми русскими женщинами. Три четверти этих бывших шатенок, ставших неубедительными блондинками, спали, покачиваясь в такт бегу вагона. Лифты в мраморном вестибюле заглатывали порции пассажиров и выплевывали их на нужные этажи.
В пять часов, по окончании рабочего дня, все повторялось в обратном порядке.
По выходным реальный мир предлагал Квентину всевозможные зрелища. Видеоигры; порно по Интернету; кто-то в магазине обсуждает по сотовому медицинскую страховку для мачехи; в вечно голых деревьях торчат пластиковые пакеты из супермаркета; на крылечках сидят старики в одних майках; дворники синих с белым автобусов гоняют дождевую воду туда-сюда.
Придется привыкать сызнова к тому, от чего когда-то сбежал. Он был в числе негласных правителей мира и отрекся от трона. Пусть другой придурок подбирает его корону и возлагает ее на себя. Le roi est mort.  Его новая жизнь — тоже своего рода магия, ликвидирующая все прочие чары.
Как-то раз, поднявшись на очередной уровень в трех разных играх и просмотрев все нужные и ненужные сайты, Квентин с запозданием увидел в календаре, что на этот день назначено совещание. Оно началось полчаса назад и шло на сравнительно дальнем этаже здания «ХХС», который обслуживался другим лифтом — но Квентин решил, что пойдет.
Совещание, судя по наспех накопанной информации, посвящалось реконструкции «Плекско», триумфально завершившейся пару недель назад — этот критический момент Квентин тоже прохлопал. На повестке дня стоял также новый проект. Команду, которой предстояло им заниматься, Квентин видел впервые, но почему-то обратил внимание только на одного человека.
Может быть, потому, что за все это время она единственная, кроме самого Квентина, ничего не сказала. Несколько старше его, не красотка и не уродка. Острый нос, тонкий рот, мышиные волосы до подбородка. В ней чувствовался мощный интеллект, удерживаемый скукой в разумных пределах. Некоторые ее черты — чересчур развитые мускулистые пальцы или похожее на маску лицо — безошибочно подсказывали, кто она есть. Бывшая студентка Брекбиллса, как и он. В реальном мире живет под прикрытием.
Вот те и здрасте.
После заседания Квентин выяснил у коллеги — Дэна, Дона или Дина — ее имя: Эмили Гринстрит. Знаменитость, из-за которой умер брат Элис.
Руки Квентина дрожали, когда он нажимал кнопки лифта. Он уведомил свою секретаршу, что остаток дня — а может, и остаток недели — его не будет на месте.
Поздно. Эмили, вероятно, тоже обратила внимание на его пальцы. Еще до конца дня он получил от нее мейл, наутро — голосовое сообщение. На электронном календаре обнаружилось приглашение на ланч в один из ближайших дней. В конце концов, узнав из контактного списка компании его сотовый номер, она нанесла финальный удар в виде СМС:

ЗАЧЕМ ОТКЛАДЫВАТЬ НЕИЗБЕЖНОЕ

Почему бы и не отложить, мысленно возразил Квентин — хотя она, конечно, была права. Выбора нет: если она захочет найти его, то рано или поздно найдет. С чувством побежденного он щелкнул ПРИНЯТО по предложенной дате ланча. Они встретились на следующей неделе в дорогом французском ресторане старой школы, где с незапамятных времен встречались все чины «ХХС».
Все шло не так уж плохо. Эмили, выглядевшая хрупкой из-за худобы и прямой осанки, трещала как заведенная. Сидя напротив друг друга, почти одни в тихом кругу кремовых скатертей, хрусталя и тяжелого столового серебра, они посплетничали на служебные темы. Большинство имен Квентин слышал впервые, но у Эмили вполне хватало информации на двоих. Она рассказала ему, как живет — хорошая квартира в Верхнем Ист-Сайде, свой участок на крыше, кошки. Их объединяло сходное чувство черного юмора. Разными путями они пришли к той же истине: взрослый, живущий детскими фантазиями, беды не минует. Кому и знать, как не им — ему, видевшему, как умерла сестра Чарли Элис, и ей, которая этого Чарли все равно что убила. Глядя на нее, Квентин видел себя самого, только на восемь лет старше. Не такое уж страшное зрелище.
Она и выпить любила — еще одна общая черточка. На столе выросла целая рощица из винных бутылок, стаканов из-под мартини и виски. Мобильные телефоны и блэкберри тщетно взывали к хозяевам.
— А скажи-ка, — начала Эмили, когда выпитое стало создавать иллюзию долгой и близкой дружбы, — ты не скучаешь по всему этому? Ну, по магии?
— Если честно, иногда вспоминаю. А ты?
— Вспоминаешь или скучаешь? — Она зажала пальцами прядь мышиных волос. — У меня и то и другое.
— Жалеешь, что ушла из Брекбиллса?
Она резко потрясла головой.
— Жалею, что не ушла раньше. — Внезапно оживившись, она подалась вперед. — Как подумаю, мурашки по коже. При всех своих способностях это ведь дети, Квентин! И с любым может случиться то же, что со мной или с Чарли. В любую минуту. То же самое, если не хуже. Удивляюсь, почему это заведение до сих пор не прикрыли. — Она ни разу не произнесла слова «Брекбиллс». — Мне не по себе от одной мысли, что оно где-то близко. Там ведь никаких мер безопасности практически нет. Любой из ребят — это ядерная бомба, которая того и гляди взорвется. Иногда у меня руки чешутся снести их защиту и установить там должный порядок. От учителей и Судебной палаты мы этого не дождемся.
Она еще долго распространялась на эту тему Оба они, как два сидящих на кофеине алкоголика из программы «Двенадцать Шагов», убеждали себя в пользе трезвости и не говорили ни о чем, кроме выпивки.
И пили почем зря, в отличие от этой гипотетической пары. После кофе-аффогато Квентин перешел на выдержанное шотландское виски. Вкус у него был такой, точно его качали из ствола сраженного молнией дуба.
— Там я никогда не чувствовала себя в безопасности. Ни на минуту. Ты не находишь, что в реальном мире намного безопаснее жить?
— Сказать по правде, я на данном этапе почти совсем ничего не чувствую.
— Да? — нахмурилась Эмили. — Зачем же ты тогда бросил магию? Без веской причины никто такого не сделает.
— У меня она была железобетонная, я бы сказал.
— Даже так? — Она кокетливо вскинула тонкие брови. — Ну, рассказывай.
Она поудобнее уселась на мягком стуле. Нет большей радости у проходящего лечение алкоголика, чем послушать, как низко пал его сотоварищ. Тебе слово, грешник.
Квентин рассказал ей, как низко он пал. Рассказал про Элис, про их совместную жизнь и про все остальное. На финальной стадии Эмили перестала улыбаться и судорожно хлебнула мартини. Оно и понятно, ведь Чарли тоже стал ниффином. Издевка судьбы. Квентина она, однако, не прерывала.
К концу рассказа у него появилось предчувствие, что она теперь возненавидит его не меньше, чем он сам ненавидит себя. Не меньше, чем саму себя ненавидит. Он ждал этого, но встретил одну лишь бесконечную доброту.
— О, Квентин. — Она взяла его за руку через стол. — Не надо себя винить. — Ее узкое, невыразительное обычно лицо светилось искренней жалостью. — Источник твоих бед — это магия. И зло, и горе — все от нее. Нельзя обладать такой властью и не испортиться. Магия портила и меня, пока я с ней не рассталась. Это было самое трудное решение в моей жизни. Она убила Чарли, убила твою бедную Элис. Магия неизбежно приводит к злу Когда ты это поймешь, ты простишь себя, и тебе станет легче. Увидишь.
Жалость, бальзам для покрытого ранами сердца, струилась ручьем — протяни руку и пользуйся.
Принесли счет. Квентин снял астрономическую сумму с корпоративной карточки. Они так напились, что помогли друг другу надеть плащи: дождь лил как из ведра. О возвращении на работу в таком виде нечего было и думать, да и темнело уже — долгий выдался ланч.
Они задержались под навесом, и тонкие губы Эмили Гринстрит оказались вдруг совсем рядом.
— Давай заодно и поужинаем. — Ее прямой взгляд обезоруживал. — Пойдем ко мне, я что-нибудь приготовлю.
— Сегодня не могу, извини, — забормотал он. — Как-нибудь в другой раз.
Она взяла его под руку.
— Слушай, Квентин, я все понимаю. Ты думаешь, что еще не готов…
— Не думаю. Знаю.
— Ты никогда и не будешь готов, пока не решишься. Хватит драматизировать, позволь мне тебе помочь. Не так уж это и страшно — принять чью-то помощь.
Из всего, что случилось с ним после Брекбиллса, ее доброта была самым трогательным. А сексом он, елки зеленые, после Дженет не занимался ни разу. Чего проще пойти сейчас с Эмили.
Но он не шел. Что-то вроде осадка многочисленных чар, которые он насылал столько лет, покалывало кончики его пальцев. Они так и остались там, эти белые искры, которые сыпались прежде из его рук. Эмили заблуждается: бесполезно сваливать всю вину за смерть Элис на магию. Это слишком легко, а легкие пути больше не для него. Спасибо Эмили Гринстрит за то, что простила его, но в смерти Элис повинны люди. Джейн Четуин, и он, Квентин, и сама Элис. Они пусть и отвечают.
Глядя на Эмили, он видел одинокую заблудшую душу — такую же, как ее былая любовь профессор Маяковский на Южном полюсе. Ему не хотелось блуждать с ней в ледовой пустыне, но кому он еще нужен, кроме нее? И как поступила бы Элис на его месте?
Прошел еще месяц, настал ноябрь. Квентин, сидя в своем угловом кабинете, смотрел в окно. Дом напротив был значительно ниже здания «ХХС», и он видел его крышу, как на ладони. Бежевая гравиевая дорожка окружала массив кондиционирующих и отопительных установок. Кондиционеры с наступлением холодов отключились, а котельная ожила и пускала гипнотические облака пара, непрерывные, неповторимые. Ничего не значащие дымовые сигналы ниоткуда никуда. Квентин последнее время только и делал, что наблюдал их; секретарша уже махнула рукой на его расписание.
Ничто не предвещало того, что случилось секунду спустя. Тонированное окно от пола до потолка разлетелось вдребезги, ультрасовременные жалюзи снесло. Холод и нефильтрованный солнечный свет хлынули внутрь. Что-то маленькое, круглое, очень тяжелое покатилось по ковру и ткнулось в ботинок Квентина: голубоватый мраморный шарик для игры в вельтерс.
За окном, на высоте тридцатого этажа, парили три человека.
Дженет, разумеется, стала старше, но этим перемены не ограничивались. Ее полиловевшие радужки излучали невиданную прежде мистическую энергию, грудь угрожала вывалиться из черного кожаного корсета, серебристые звезды летали вокруг.
Элиот обзавелся парой белых перистых крыльев, на которых, собственно, и парил. Голову венчала золотая корона Филлори, которую Квентин видел последний раз в подземной камере Эмбера. Между Дженет и Элиотом висела высокая костлявая девица в черном шелку; ее длинные черные кудри плавали в воздухе, как в воде.
— Здорово, Квентин, — сказал Элиот.
— Привет, — сказала Дженет.
Другая девушка ничего не сказала, Квентин тоже молчал.
— Мы возвращаемся в Филлори, — продолжила Дженет, — и нам нужен еще король. Две королевы, два короля.
— Нельзя прятаться вечно, Квентин. Пошли.
Свет из выбитого окна делал монитор нечитабельным, климатизатор выл, не справляясь с холодом. В здании включилась тревога.
— На этот раз может сработать, ведь Мартина больше нет, — говорил Элиот. — Мы так и не определили, какая у тебя специальность — неужели не интересно?
— А Джоша чего ж не взяли? — выдавил из себя Квентин.
— У него другой проект. — Дженет выразительно закатила глаза. — Хочет попасть из Нигделандии в Среднеземье. Всерьез надеется трахнуть эльфа.
— Я думал, не стать ли мне королевой, — добавил Элиот. — В Филлори нет предрассудков на этот счет, но правила все-таки уважать надо.
Квентин поставил на стол кружку с кофе. Давно уже не испытывая ничего, кроме горечи, стыда и полного оцепенения, он не понимал толком, что в нем сейчас происходит. Часть его души, которая, как он думал, умерла навсегда, вновь обретала чувствительность. Ему было больно, но он не хотел, чтобы этот процесс прекращался.
— Зачем вам это надо после того, что случилось с Элис? — медленно, желая внести полную ясность, заговорил он. — Зачем вам Филлори и зачем я? Только хуже сделаете.
— Хуже чем что? — осведомился Элиот, обводя глазами кабинет Квентина.
— Мы знали, на что идем, — вставила Дженет. — Ты знал, и мы все, а Элис уж точно. Мы сделали свой выбор, Кью. Чего бояться-то? Волосы у тебя и так белые, чуднее уже не придумаешь.
Квентин повернулся к ним лицом на своем эргономическом стуле. Сплав облегчения и раскаяния, переполняющий его сердце, преображался в яркий, белый, горячий свет.
— Не хотелось бы уходить без квартальной и годовой премии, — сказал он.
— Да брось, Квентин. Сколько можно. — Улыбка Дженет лучилась теплом, которого он в ней ни разу не видел — а может, не замечал. — Все давно тебя простили, кроме тебя самого. Я уж молчу про то, как ты от нас отстал.
— Ну, это еще видно будет. — Квентин повертел в руках мраморный шарик. — Стоит мне отлучиться на пять минут, и вы берете в команду любительницу?
— Она справляется, — вздернул плечами Элиот.
— Да пошел ты, — сказала Джулия.
Квентин вздохнул, крутанул стул обратно и встал.
— Стекла обязательно было бить?
— В общем-то нет, — признал Элиот.
Квентин, хрустя модельной обувью по битому стеклу, подошел к краю комнаты, пригнулся под сорванными жалюзи. Падать далековато, а практики у него давно уже не было.
Он ослабил одной рукой галстук, ступил в холодный воздух и полетел.